Лютоморье - Владимир Алексеевич Ильин

«Получается, не свидимся с ним более».

И словно моим словам отвечая, в запертую дверь комнаты сильно застучали — как бы не обухом топора.

— Разбойный приказ!!! Разбойный приказ!!! А ну отворяй, пока дверь не выломали!

«Да лучше бы деву красивую загадал!!!»

Не сказать, что я струхнул, но по комнате как есть заметался — без штанов, в одной куртке ведь стоял.

— Да отворяю я! Отворяю! — Крикнул на продолжающийся стук. — Дай хоть штаны напялить! — Сапог скинув, скакал я уже на одной ноге, заиндевевшие брюки одевая.

— Ты отвори, а потом оденешься. Чай, не баба, — буркнули мне.

— Да я, может, не наготы боюсь, а зависти!

Там примолкли с досадой, ответ выдумывая.

— Разбойный приказ!!! — Застучали вновь.

— Тьфу, что за люди. — Надел я штаны, вдел кафтан, в сапоги ногами попал и куртку накинул.

Ножны с кинжалом на пояс повесил и уже дернулся было к двери, перекрикивая, что открываю уже… Как замедлился и, приняв решение, кинжал достал да заглушку из рукояти вынул, крошечный тайник открыв. Откуда, не спеша да под шум и требования малый мешочек из тонкой кожи в полость зуба мудрости переложил, один из трех оставшихся. Потому как — одно дело слова Рэма слушать. А другое — в кандалах оказаться, ежели под жернова расследования затянет.

Полагаться на доброту больших людей — как на лед реки под весенним солнцем. Может, на тот берег перейдешь — а может, под ногами треснет, и в темноту провалишься. И только всплеск да пузыри от тебя останутся — да и то ненадолго.

И только кинжал обратно в ножны устроив, я железную задвижку с двери сдвинул и дверь отворил. Тут же в сторону сдвинулся, открытые ладони показывая.

— Чего надобно? — Миролюбиво смотрел я на трех невысоких стражников в одинаковых стеганных куртках, кожаных шапках со стальными пластинами, кольчужных рукавицах, да с ухватистыми чеканами в руках.

В ответ глянули хмуро и поспешили обвинить:

— А ну показывай, что прятал. — Сунулся первый мужичок в комнату, пристально по сторонам все разглядывая.

Лоб низкий, глаз карий-недоверчивый, нос на бок свернут. Остальные тоже красавцы.

— Одевался, говорю же.

— А мы проверим. Фок, а ну перетряхни тут все. — Сам же набольший шагнул к окошку и, ставню отворив, вниз на улицу крикнул. — Ничего из окна не выкидывал?

«Эка обложили». — Засосало под ложечкой. — «Даже на улице пост выставили».

— Нет, старшой. — Донеслось оттуда.

— Значит, тщательно ищи, — кулаком погрозил он Фоку, уже принявшемуся мой сундук осматривать.

Да похабно так — сундук перевернув и все без зазрения совести на пол вывалив.

— Мешок пустой, — наступил старшой сапогом на мешковину, которой я давеча грелся. — Что в мешке было?

— Так что в сундуке лежало — то и было, — поморщился я. — Еще вчера чистить оружие собрался, — кивнул я на клинок, внимательно осматриваемый его подчиненным. — Да перепил немного, на сегодня отложил…

— Ну-ну. — Сам набольший принялся по комнате расхаживать и половицы обухом клевца обстукивать, тайники разыскивая. — А может, сам признаешься, да неположенное выдашь? Тебе с того легота на суде выйдет. Мы же все равно найдем.

— Так нет у меня ничего! — Возмутился я.

— А чего именно у тебя нет? — Посмотрел он с подозрением.

— Да что случилось, служивые? Только второй день из похода пришел! Все, что было — вон, на мне, да в сундуке!

— Да уж случилось, — с досадой смотрел старшой на то, как Фок белье и одеяла мои выворачивает, а комковатые места не стесняется острием малого ножика проткнуть — один пух да перья в воздухе.

— За одеяла и подушки сами монету хозяину отдавать будете! — Предупредил я.

А тот, хмыкнув, пырять меха еще старательнее стал.

— Нет ничего, старшой, — расстроено смотрел на нас Фок, завершив. — Может, стену разобрать?

— Да угомонись. Вишь, как спокойно себя ведет — значит, взаправду нет тут ничего.

— Ошиблись вы, служивые, — вставил я слово. — Я человек честный.

— Значит, сопротивляться не станешь, ежели в разбойный приказ поедем? — Елейно уточнили у меня.

— Не стану, — тяжко вздохнул я. — Руки не крутите, сам пойду.

— А ты их за спину заложи, и мы совсем не больно их веревочкой обвяжем.

— Да как скажете, — подчинился я, мрачнея все сильнее.

Позади ловко оказался третий из разбойного приказа — тот веревочку давненько заготовил.

Впрочем, были у него на поясе и железные кандалы, так что повезло…

Стянули, конечно, болезненно — запястья друг к другу прижимая. Но с умом — кровоток не перекрыли, пальцы не немеют. А как связали — тут же кинжал изъяли ловко, пояс и подклад куртки прощупали, по бокам охлопали, да в голенище сапога заглянули — нет ли еще чего. Я аж крякнул от возмущения, но ругаться-дергаться уж не стал.

— Во как красиво получилось! — Цокнув, порадовался за меня старшой, самолично проверяя узлы. — Почти как соболя на твоей шее! Ты, кстати, чего их напялил? — С интересом уточнил он. — Горло застудил?

— То — волшебного соболя мех. С ведьмой поцапался, сглаза боюсь. — Буркнул я.

— И что, ажно четыре соболя накрутил? — Посчитал тот количество хвостов.

— Так ведьма та с зеленого переулка, Варой зовут.

— Эта — может. — Закивал сочувственно он. — Против нее одного точно мало будет. Но, уж извини, я и в соболях проверить должен — вдруг ты в них что спрятал.

— Да ищи, — поморщился в ответ. — Только обратно заверни хотя бы два. И еще двумя, будь добр, руки прикрой — чтобы люди веревок не видели, как выходить будем.

— А думаешь, вернешься?

— Сегодня же вернусь. Я честный человек. А тот, кто напраслину на меня возвел — нам двоим враг. И мне день испортил, и твое утро зазря перевел.

— Это мы посмотрим, какой ты человек. До холодной и палача все орут, какие они честные.

— Да скажи ты толком, что за навет на меня пришел⁈ — Совсем не понравились мне такие слова.

— В приказе скажут. Топай, давай. — Подтолкнули меня спину.

Ладно хоть не обухом — рукой.

Так и вышли — сначала в