Лютоморье - Владимир Алексеевич Ильин

— М-да?

— Точно говорю. Там сундуков, конечно, полно — но те, что с похода, все у одной стены были. И шкуру черного медведя я там видел, и другие добрые вещи — все нами добытое.

— Ладно. — Зажег Рэм новую лучину.

Провел ей под пятым мехом — а тот возьми и окутайся гнилой болотной дымкой. Да не обычной — а словно кто-то безмерно злой из нее в глаза глянул, готовясь прыгнуть да когтями вцепиться.

Я аж отпрянул. А Рэм — даром что в руках держит, довольно улыбнулся. Да еще улыбочкой, что той болотной твари — самой бы бежать сломя голову…

— Попались, голубчики, — произнес он с тихим торжеством.

— Так что за алхимия та была? — Шепнул я.

— Да вот такая, уважаемый Вер, — потерял Рэм интерес к шкурке да в общую кучу задумал откинуть — откуда я ее перехватил и отдельно положил. — Ежели лежит она сутки рядом с вещицами, созданными с благословения самой Смерти, то забирает в себя малую ее толику. А смерть огня боится. Вот так-то, уважаемый Вер. Не торгом воевода живет, а черным промыслом. Были подозрения. А сейчас их нет. — Расслабился он, усевшись свободно.

— А эту дрянь из меха вычесать можно? — Приценился я к шкурке. — Добрый же мех…

— Там той смерти совсем чуть было — огонь все прогнал. Так что хочешь — забирай.

— Добро, — обрадовался я.

Все-таки, пятая часть добычи. Хотя главная ценность похода, в общем-то, даже не в шкурках была.

А в возможности жить на Острове безопасно. Это мне уважаемый Рэм и пообещал, если пойду с тем воеводой в поход да алхимией добытого соболя обработаю. Для дела ему это было нужно. Вот, узнал — для какого.

— Устраивайся, довезу тебя до ведьмы. А мне еще всю ночь работать, на горячем молодчиков ловить. — С довольством скомандовал возница, вновь укрывая лицо накладной бородой.

— Уважаемый Рэм, а если подозрения были, чего ж вам такая хитрость понадобилась? Уговорили бы кухарку или кого из обслуги, чтобы в обработанном платке день поработала. — Полюбопытствовал я.

— Так там все повязаны, уважаемый Вер. Я же говорю — в кандалы попадут лишь несмышленыши. А остальные, до последнего конюха, все и всё знают. И если я с твоим платочком рядом с кухаркой замельтешу — тут же все прознают. И затаятся, сволочи. Да и не работает оно так — надо чтобы рядом лежало. — С досадой произнес он.

Словно и в самом деле когда-то пробовал.

— Значит, в других сундуках оно и было… — Сделал я вывод.

Но Рэм уже присвистнул на кобылку, и та попятилась, выводя сани из тупичка. А там — понеслись мы недалече. До зеленого переулка от выселков — посчитай, совсем близко было.

— Монету серебряную гони! — Ворчливо отозвался возница, у нужной калитки остановившись.

— Бери свою монету, добрый человек. — Выбравшись из саней, с неохотой расстался я с серебром, закинув ему в руки.

— А на водку? — Возмутился он, пряча сверкнувший кругляш в рукав.

Вот же скоморох! Еще и серебро, поди, не отдаст! Скажет — соседи могли смотреть и запомнить, что я не заплатил.

«Ну, раз так — тоже не обижайся!»

— А на водку — держи! — И резко завыл волчьим воем.

Да так, что кобыла резко дернула сани да понесла бранящегося возницу по улице, а все соседские собаки на переулке как один завыли да забрехали.

И на сердце потеплело.

Обернувшись на черные ворота ведьминого подворья тут же приметил, что зажегся светляк в окошках внутри двора. Не иначе — разбудили мы ее.

«Не ждала», — пронеслось грустное. — «Да и не должна была», — громко застучал я кулаком по уличной калитке.

Потому как не зазноба она мне и не любовь. Для истории она уважаемому Рэму понадобилась — и услугу ему оказывала.

Ну да, ходили мы с ней по островному городку, как влюбленным положено — даже ладошку мне дали подержать. Но ночевал я на гостином подворье, а в тереме ее был трижды — обедал, когда звала.

Хотя кумушки соседские давно нас оженили — мне открыто сочувствуя, пока Вара не видела. Потому как ведьму в жены брать — совсем головы надо лишиться. Или чужаком-иноземцем дурным быть, каковым меня все и знали.

Могла Вара мехов волшебных соболей попросить? Могла.

Могла условием поставить — что, мол, только с ними на порог пущу? Тоже могла.

Могла взять добытых соболей, да насмешливым словом с подворья прогнать? Отчего нет.

Так что верно все уважаемый Рэм придумал.

Вот сейчас заберет мех волшебный — и побреду я уныло по снегу на постоялый двор, людям на женское коварство жаловаться. Там же дам зарок — новую жизнь начать. И начну. Как того и сам хотел.

Соболей я на всякий случай из куртки достал, да вокруг руки скрутил — богато получилось. На шапку и воротник теплый точно хватит, а то и на рукава. А что вокруг руки скрутил — так авось и отдавать не придется? Как лаяться начнет — так и уйду. А захочет выхватить — не отдам.

«Ишь чего, почти восемь золотых отдавать!»

И без того на один серебряный беднее стал.

Так-то ведьма эти меха мне потом велела бы передать — но, а вдруг забудет? Нет уж.

Первым засветился волшебный фонарь над калиткой, приближение хозяйки чувствуя. А там и железо скрипнуло, как тяжелую створку принялись отворять.

«Нет, верно сказал сотник — красивая», — признал я, оглядывая высокую статную женщину в белоснежной шубке с красной узорной оторочкой.

Русые волосы прикрыты цветастым платком — поспешно, один локон вырывался. На руках варежки — но руки те неприветливо на груди сложены. Ножки — в валенках. Только глаза из-за темноты не зелеными кажутся — а черными.

— Явился, — нерадостно встретили меня, без улыбки.

— А я соболя добыл. — Зыркаю на нее насторожено, соболей у груди придерживая.

— Еще что сделал? — Приподняла она бровь. — Ходить научился? Без титьки мамкиной жить? Ты хвались, я совсем спать не хочу, — прикрыла она ротик рукой и зевнула.

— Так — волшебного. Как и обещано было. Да не одного — а целых пять штук! — Стал я злиться, хоть и знал, что так будет.

— О, волшебного — совсем