Лютоморье - Владимир Алексеевич Ильин

— Пять. На пять соболей — пять стрел, — зашумел я возмущенным дыханием.

А ведь смотрят соседи — вона за калиткой напротив шумит кто-то снегом.

Разойтись было оговорено! Не позорить! Мне ж на Острове жить!

— А может, ты считать просто не умеешь?

— До пяти — умею. Ровно столько ведь у тебя зубов.

— Чего? Ополоумел что ли?

— Потому и не улыбаешься никогда. — Буркнул. — Я как булку, тобой с торга сворованную, увидел — все отпечатки ровно пересчитал. Два зуба сверху и три снизу.

— Че-его⁈

— И еще два клыка, которыми ты с меня всю кровь выпила! Нет уж, обойдешься и без соболя! — Решительно развернулся я от калитки.

— А ну куда пошел!

— Да уже найду поласковее, да кто слово свое держит!

— Нет, ты не понял. Ты куда пошел⁈ — Дернули меня за плечо с неженской силой и потащили внутрь калитки.

— Мы так не договаривались, — задушено пискнул я, внезапно обнаружив, что пятками по земле волочусь.

— Да сейчас по новой договоримся!!! Булку, говоришь, украла⁈ — Разъяренно прошипели над ухом.

«Карачун!» — Пробрало меня, как понял, что силушки в ней, как в волшебном медведе поздней осенью — я только руками и махал беспомощно.

Резко зажмурившись, я с силой надавил зубами в полость зуба, тайник со снадобьем прокалывая.

И холод скользнул в кровь и чувства. Холод и спокойствие — унялись руки и ноги, тело тяжестью на чужой руке повисло. А там и волочить меня перестали — не смогли, как вмерз я в ледяную землю, став с ней одним целом.

Бранились над ухом, дергали бессильно, пока не обернулись и не притихли. Да и тащить куда-то передумали.

Ибо есть ли смысл ледяную фигуру передвигать по подворью, когда сам я, из холода намороженного вышагнув, уже из калитки выходил?

— А ну вернись! — Притопнула хозяйка ножкой.

Шагнуть за мной попыталась — да тут же поскользила по льду в сторону пустой конуры, удивленно охнув.

Я же, задержавшись, один обещанный мех все же отделил и в след ей кинул.

— Прими, хозяюшка, мое обещание. Цепь для тебя добрая выйдет.

И, с холодным спокойствием отметив, как наливаются алым ее глаза, калитку за собой прикрыл.

Выверенно, точно, своевременно — ровно за мгновение, как та начала гнить, ржаветь и плесневеть. И спокойно направился по улочке, в дальний его край.

— Милые бранятся — только тешатся. — Ободряюще донеслось от соседей. — Все наладится.

Через холод пробилось, что надо бы ответить вежливо.

— Да что б вас волки задрали за такие пожелания. — Кивнул я и побрел через ночь в тишине.

Глава 3

Проснулся я от лютого холода — тот, обойдя два накинутых поверх постели одеяла и не снятую со вчера одежду, словно под кожу забрался.

Зубы стиснув от озноба, я кое-как выбрался из заиндевевшей постели, с досадой помянув ведьму, Рэма и всех их лесных родственников, принялся споро снимать рубаху — та поверх тела аж задубела и поддавалась неохотно. Она, штаны да кафтан словно на морозе после стирки высушили.

«Надо было вчера вещички скинуть», — пришла злость на себя.

Да надрался водки. Не от горя, нет — ведьму ту побоку — но с Рэмом так было уговорено. Только уж больно много сочувствующих моей беде нашлось. И ладно бы за мой счет пить хотели — так нет, сами наливали.

Знал же, что не обходится снадобье без последствий. Знал, да за хмельным делом позабыл…

«Как бы не порвать бы», — берег я себя от резкого движения, хоть и тело изрядно потряхивало от холода.

Скинув одежки, в комнатке обернулся — полати, сундук да стул серо и угрюмо смотрелись в тусклом свете небольшого слюдяного окошка. Ничего теплого, что можно мигом схватить и сверху одеть.

— Что же так х-холодно, — зубами выстукивая, дернулся я к сундуку и ноги в сапоги там стоящие вдел.

Кожа сапог недовольно скрипнула — сами они после вчерашнего словно меньше стали. Все одно — менять собирался…

Дернул крышку сундука, и так зная, что нет там ничего толкового — но, завидев мешковину, в котором меч да добро прятал, с радостью вытряхнул все содержимое и принялся обтираться грубой тканью, кожу до красноты царапая.

А там додумался и окошко открыть — снег с внешних ставен забрал, да и им растерся, ругаясь в полголоса. И мешковиной снова — чтобы холод отступающий совсем прогнать. Полегчало.

— А куртка? Куртка моя где? — Заозирался я. — И соболя?..

«Не уж то воры забрались?.. Али раздарил я все друзьям-собутыльникам?..» — Кольнула мысль одна другой хуже.

Ничего же не помню — вся память за головной болью укрылась и нос не кажет.

«Да нет, не мог я за общий стол в верхней одежде садиться», — успокоился я тут же. — «А значит, соболей тоже в комнате оставил».

— Только где ж тогда они? — Вновь открыл я сундук.

Нет ни куртки, ни мехов. Кинжала тоже нет. Впрочем, кинжал я бы тоже оставил, иначе мне никто наливать бы не стал. На Острове с этим строго.

В комнатке-то и искать толком негде — раз не в сундуке, одна постель и остается. Упал я на пол, под нее заглядывая. Пусто.

Рукой зачерпнул от досады в темный угол — только пыль ладонью собрал.

Потом, руки оттерев и в затылке почесав, дернул одеяла и подкладку с постели — там и выдохнул, на нижних досках свою куртку и прочее добро обнаружив. Спрятал я надежно — даже сам едва нашел.

Куртку тут же на плечи надел, застегнулся на все пуговицы, а меха, по раздумью, вокруг шеи обернул — и изрядно веселее стало.

Всегда хорошо, когда тепло и в животе не пусто. А как вспомнишь, что за соболей полдюжины золотых монет еще взять можно — так и жить очень даже хочется.

— Сапоги новые возьму, — скрипнул я старыми. — И куртку, — с досадой посмотрел я на растрескавшуюся кожу.

Холод ее тоже не пожалел. Да еще плечо растянуто — в том месте, которое ведьма уцепила.

Все куплю — рубахи, кафтан, исподнее. Чтобы не хуже, чем у сотника.

Мысль зацепилась за образ Люда,