Восточная прогулка - Марина Серова

демонстрация силы и точности. Он не просто пытался убить. Он сообщал: ваши жизни сейчас измеряются не днями, а интервалами между моими выстрелами. И следующего интервала может не быть. Это высший пилотаж устрашения. И, черт побери, это работает.

— Слушай. — Я подошла к нему вплотную, заставив открыть глаза. — План А закончился. Он закончился в тот момент, когда ты сказал «все нормально». Понял? Твоя беспечность, твое неверие — они чуть не убили тебя. Сейчас у нас нет времени на раскаяние. У нас есть три минуты, пока полиция разбирается на улице и пока тот тип на крыше меняет позицию. Мы должны исчезнуть. Ты будешь идти рядом со мной. Молча. Не задавая вопросов. Если я скажу «бежать» — ты побежишь. Если скажу «лечь» — ты ляжешь. Никаких «почему» и «зачем». Жизнь или смерть. Выбирай.

Он смотрел на меня, и в его глазах постепенно, сквозь шок, пробивалось понимание. Не полное, не безоговорочное, но достаточное. Он кивнул.

— Хорошо, — сказал он, и голос его окреп. — Что делаем?

— Сначала я. — Я отступила на шаг, расстегнула куртку полностью и достала свой Ruger. Проверила барабан быстрым, привычным движением — все пять патронов на месте. Взвесила в руке. Легкий, почти игрушечный. Но игрушка, которая может за доли секунды отправить в нокаут или остановить нападающего. Я не собиралась вступать в перестрелку со снайпером. Это было бы самоубийством. Но если кто-то попытается преградить нам путь внизу…

Я смотрю на револьвер, и мои пальцы сами находят знакомые точки. Это точка контроля. В мире, где все летит в тартарары, эта холодная сталь в руке — единственная константа. И еще я понимаю одну вещь: снайпер там, на крыше, теперь знает не только где Артем. Он знает, где я. Он видел мою реакцию, мой бросок, мое укрытие. Он понял, что цель не беззащитна. И это меняет расчеты. Теперь я тоже в списке. Возможно, даже в приоритете. Потому что, убрав меня, он получит легкую, неподвижную мишень. Так что теперь мы с Артемом в одной лодке. Только я — та, что гребет, а он — балласт, который нужно любой ценой удержать на плаву.

Я убрала револьвер обратно в кобуру, но не застегнула куртку.

— Пора, — сказала я. — Идем вниз. В этом доме должен быть черный ход во двор. Ищем.

Мы спустились и обнаружили запасную дверь, ведущую в крошечный внутренний дворик. Оттуда — калитка в соседнюю арку. Мы вышли в арку. Здесь было тихо и пусто. Гул улицы доносился приглушенно.

— Теперь слушай внимательно, — я повернулась к Артему. — Мы идем не назад, не к нашей квартире. Ее адрес, возможно, уже известен. Мы идем в сторону рынка. Там всегда толпа. Там можно потеряться. Наша задача — слиться с людьми. Ты идешь в полушаге позади, смотришь под ноги. Я веду. Вопросы?

— Нет, — ответил он коротко.

Мы двинулись, вышли на узкую улочку Старого города. Мы пошли за парой старушек, стараясь попасть в их ритм. Я шла, постоянно сканируя пространство: окна на вторых этажах, подворотни. Каждый темный проем был потенциальной засадой. Каждая крыша — возможной позицией.

Цирк превратился в кровавый балет с первого же акта, иронизировала я про себя. А я, как главный хореограф, допустила фатальную ошибку: недооценила артиста. Я думала, инструктаж что-то да значит. Но нет. Его беспечность оказалась прочнее бронежилета. И теперь мы пляшем под музыку, которую задает невидимый дирижер с винтовкой. И в этом танце моя задача — тащить за собой партнера, который только что понял, что танец этот — смертельный. Больше никакой цивилизованности. Теперь только выживание. По самурайскому принципу: лучше быть живой и неправой, чем мертвой с прекрасными принципами.

Мы свернули на улицу, ведущую к Центральному рынку. Народу прибавилось. Появились запахи — свежего хлеба, специй. Идеальная среда, чтобы затеряться.

Я замедлила шаг, позволив Артему поравняться со мной. Его плечо почти касалось моего.

— Не сжимайся, — сказала я тихо. — Расслабь плечи. Ты просто идешь на рынок.

Мы прошли еще квартал. Впереди уже виднелись крашеные ларьки и толчея.

И в этот момент я ее почувствовала. Не панику. Не слежку. Тишину. Особую, выборочную тишину. Как будто небольшой участок шумной улицы вдруг оказался в звуковом вакууме. Мой взгляд метнулся наверх, на крышу трехэтажного дома слева. Ничего. Потом направо, на балкон с вьющимися растениями. И там, в тени между кадками, мелькнуло. Не лицо. Не силуэт. Блик. Крошечный, быстрый, как искра, солнечный зайчик от стекла или полированного металла. Оптики.

Он не ушел. Он не стал менять район. Он последовал за нами. Или, что более вероятно, предугадал наш логичный маршрут к толпе и уже занял новую позицию. Более близкую. Более опасную.

У меня не было времени на расчеты. Не было времени тянуть Артема в боковой проход.

Был только инстинкт, отточенный годами, который кричал: ОТКРЫТОЕ ПРОСТРАНСТВО = СМЕРТЬ.

Я резко, почти инстинктивно, схватила Артема за плечо и рванула его в сторону, в первый же попавшийся узкий проход между двумя домами, даже не посмотрев, что там. Не к рынку. Не к спасительной толпе. В темноту.

— Беги! — выдохнула я и сама бросилась вперед, увлекая его за собой в черную пасть подворотни, ведущей бог знает куда, но только не на освещенную солнцем улицу, где мы были идеальными силуэтами на фоне неба.

Глава 5

Темнота в проходе была густой и липкой, пахнувшей сырой землей, кошачьей мочой и старым кирпичом. Я втащила Артема за собой, заслонив его своим телом от входа. Мы стояли, прижавшись спинами к холодной, шершавой стене, слушая собственное дыхание. Его — частое, сбившееся. Мое — ровное, глубокое, как при медитации. Надо было замедлить сердцебиение. Каждый лишний удар — это дрожь в руках, это потеря точности. А точность сейчас была всем.

— Стой здесь. Не двигайся, — приказала я шепотом, выпуская его локоть.

Мои глаза привыкали к полумраку. Проход был узким, не более метра в ширину, и упирался в глухую стену, заваленную ящиками и какими-то ржавыми ведрами. Тупик. Но тупик — это тоже укрытие. С одной стороны он нас ограничивал, с другой — давал контроль над единственным направлением угрозы: входом.

Я осторожно шагнула вперед, к световой щели, где заканчивалась стена и начинался выход обратно на улицу. Прильнула к краю, одним глазом наблюдая за освещенным пятачком тротуара, который был виден. Никого. Ни бегущих людей, ни замерших фигур. Тишина. Та самая, звенящая, послевыстрельная тишина, которая хуже любого шума. Она означала, что снайпер либо уже