Восточная прогулка - Марина Серова

Я отступила назад, к Артему. Он все так же стоял, вжавшись в стену, его профиль смутно вырисовывался в темноте. Плечи были неестественно подняты к ушам.

— Оценка повреждений, — сказала я деловым тоном, включая внутреннего врача. — Говори, что болит. Быстро.

— Я… я не знаю. Кажется, ничего. — Его голос дрогнул. — Упал на колено. И ладонь.

— Покажи.

Он медленно выдвинулся из тени. Я достала из внутреннего кармана куртки маленький плоский фонарик на светодиодах, прикрыла ладонью, чтобы дать минимум света, и осветила его. Колено брюк было протерто, ткань в пыли и влаге. Ладонь в царапинах, с выступающими капельками крови. Пулевых, слава всем индийским богам кино, не было. Только ссадины от контакта с асфальтом и гравием. Ушибы проявятся позже.

Адреналин — лучший анестетик и самый коварный судья. Пока он гуляет по венам, ты чувствуешь себя непобедимым, даже если только что избежал смерти на волосок. Все кажется четким, ясным, решения приходят молниеносно. Но когда волна отступает, остается холодная, мерзкая лужа реальности. И в этой луже отчетливо видно каждую трещину, каждую ошибку. Эвакуация должна быть как движение шахматного короля — продуманной, с минимальным, но гарантированным риском. Не лихой галоп по минному полю. А мы только что галопировали. Этот горький привкус провала — хуже любой физической боли. Он означает, что ты не смог предвидеть, не смог донести, не смог заставить поверить.

— Живой, — констатировала я, выключая фонарик. — Повезло. Теперь тихо. Жди.

Я отвернулась от него и сбросила с себя куртку цвета мокрого асфальта. Быстрыми движениями вывернула ее наизнанку. Внутренняя подкладка была не черной, а серой, немаркой, туристской. Из потайного кармана в спинке рюкзака, который я носила под курткой, я достала тонкий, сложенный в тугой комок дождевик-анорак болотного цвета. Надела его поверх серой водолазки. Дождевик был без ярких логотипов, свободного кроя, с капюшоном. Идеальная невидимка в городской толпе, особенно в предгрозовую погоду, которую сулили набегающие тучи. Из того же рюкзака появилась простейшая бейсболка темно-синего цвета. Я собрала свои темные волосы в низкий хвост, затолкала их под капюшон, а сверху нахлобучила кепку, сдвинув козырек назад. Отражения в грязном оконном стекле соседнего дома хватило, чтобы оценить эффект: исчезла собранная, подтянутая женщина в строгой ветровке. Появился невзрачный, слегка уставший походник, которых в предгорьях Кавказа весной — десятки тысяч.

Я расстегнула поясную кобуру, быстро перекрестила ремешки и закрепила ее внутри пояса брюк, но уже под дождевиком. Теперь даже при активном движении выпуклость не проступит. Ruger стал частью силуэта, холодным, твердым утешением у ребер. Перезаряжать не стала — патронов было пять, выстрелов не было. Мой «кимбер» и баллончик остались на своих местах, но теперь под другим слоем. Перевоплощение заняло меньше минуты. Хамелеон меняет кожу не задумываясь, это вопрос выживания, а не эстетики.

Я повернулась к Артему. Он смотрел на мою трансформацию тем же остекленелым взглядом, что и на асфальт в подъезде. Шок. Классическая реакция. Сначала отрицание (утреннее «все нормально»), затем паника (бегство), а теперь — ступор. Мозг, перегруженный несовместимыми с обычной жизнью данными, просто буферизовался. Самоуверенность, с которой он демонстративно пренебрегал инструктажем, испарилась, оставив после себя пустую, дрожащую оболочку. Он больше не думал, что играет в шпионов. Он понял, что игра идет без правил, а ставка — его внутренности на брусчатке. И это осознание било его сильнее любой пули. Но в этом состоянии была и польза: он был податлив, послушен. Механически послушен. Идеальный, хоть и очень хрупкий, груз.

— Теперь ты, — сказала я тихо. — Сними ветровку.

Он молча расстегнул свою невзрачную городскую ветровку. Я взяла ее, смяла и сунула в рюкзак. Затем достала оттуда же еще один, сложенный до размера платка, анорак — простой, потертый, грязно-зеленого цвета. Самую заурядную туристическую вещь, но другого, более распространенного здесь оттенка.

— Надень. И капюшон на голову. Ты теперь не турист из города, а местный парень с турбазы, который слегка заблудился. Понял?

Он кивнул не глядя и натянул на себя чужую кожу. Преображение было почти магическим: теперь его образ тоже смазался, силуэт слился с окружающей средой, стал частью пейзажа. Идеальная маскировка.

— Рюкзак есть? — спросила я.

Он отрицательно мотнул головой.

— Тогда этот. — Я сняла свой, тот самый, что был со мной с утра. Он был профессионально укомплектован, с жестким каркасом и продуманной системой ремней, благодаря чему даже при стандартном весе снаряжения плотно и удобно сидел на спине. — Возьми. Неси в руке, как будто тяжелый. Сутулься немного.

Он взял рюкзак, выполняя инструкции с сосредоточенностью первоклассника. Его глаза начали понемногу фокусироваться на моих руках, на движениях. Хороший знак. Мозг начал искать опору в действиях, в конкретике.

План созрел у меня мгновенно. Этот тупик был ловушкой, если нас здесь застанут. Но он же был и временным оперативным пунктом. Впереди, судя по звукам и памяти карты, должен был начинаться лабиринт крытых торговых рядов и рынок. Идеальное динамическое прикрытие. Плотный поток людей, крики торговцев, запахи специй, мяса, рыбы, сладостей. Это не статичный укрытый маршрут, это живой, бурлящий поток, в котором сложно выделить одну цель, сложно вести прицельное наблюдение, невозможно сделать чистый выстрел, не устроив бойню. А бойни, как я уже поняла, наш стрелок не хотел. Он работал тихо, точечно, профессионально. Значит, толпа была нашим союзником.

Я взяла Артема за руку выше локтя, не жестко, но властно, как старший товарищ ведет младшего, который отстал.

— Сейчас выходим. Идем спокойно, не быстро. Я веду. Ты смотришь себе под ноги, периодически на меня, как будто слушаешь рассказ. Не оглядывайся. Не ищи никого глазами. Ты турист, которому показывают город. Понял?

Он кивнул, сглотнув. Его пальцы холодно сжали ремешок рюкзака.

Мы вышли из прохода, не оглядываясь, слившись с потоком нескольких прохожих, которые, судя по всему, даже не заметили нашей панической авантюры пять минут назад. Улица вела вниз, к арочному входу в крытые торговые ряды. Мы вошли под своды.

Контраст был разительным. Снаружи — звенящая тишина и напряжение. Внутри — оглушительный гул жизни. Крики: «Свежая зелень!», «Осетрина первой свежести!», «Пряности, сулугуни!». Давящая толчея. Воздух, густой от ароматов копченостей, свежего хлеба, неизбежного запаха рыбы и миллионов специй: уцхо-сунели, хмели-сунели, аджики, кориандра. Яркие цвета прилавков: горы красного перца, золотой куркумы, зеленого чабреца. Мы погрузились в этот поток, как две щепки. Я вела Артема, лавируя между покупателями, используя их тела как живые щиты, постоянно меняя направление, то замедляясь у прилавка с сухофруктами, то ускоряясь в проходе между