Современный зарубежный детектив-22 - Лэй Ми

впредь никто не имеет разрешения входить в ее номер, кроме утренней уборщицы. Никакой подготовки постели ко сну. Никакого доступа в номер. Никакой почты или сообщений, оставленных для нее в номере. Она будет забирать все лично на стойке.

– И, пожалуйста, – добавила она, – проследите, чтобы номер моей комнаты никому не разглашался.

С этими словами она вернулась к лифту, зрение затуманилось от усталости. Добравшись до своего этажа, Рэйчел пошла по коридору мимо ряда закрытых дверей с глазками. Подносы для обслуживания номеров уже собрали. На ковре остался только один. Он стоял на полу прямо перед дверью Рэйчел.

Рэйчел взяла поднос и сняла колпак из нержавеющей стали, обнаружив гамбургер и картофель фри. Именно то, что она выбрала бы, если бы заказывала обслуживание в номер. Под столовыми приборами лежал конверт. С ее именем.

Рэйчел обернулась. Коридор расплывался, когда она смотрела на длинный, тихий ряд мерцающих ламп и глазков, которые словно наблюдали за ней. Лифт звякнул, но двери не открылись.

9. Ханна

Рэйчел, надеюсь, вам нравится Неаполис. Это величественное побережье. Красивое, как на открытке. Не позволяйте ему убаюкать вас ложным чувством безопасности. Всегда помните, что снаружи он прекрасен. Но коварен внутри. Его не следует недооценивать.

Я должна извиниться перед вами, Рэйчел. Было ужасно с моей стороны пригласить вас на причал и не прийти. Приглашение было искренним. Я правда надеялась, что мы сможем встретиться лично. В итоге возвращение в Моррисонс-Пойнт оказалось для меня слишком тяжелым. У меня внезапно вспыхнуло воспоминание. Оно заставило меня задрожать и лишило воздуха. Я не могла оставаться там ни минуты дольше. Мне пришлось уйти. Рэйчел, вы не представляете, что она пережила той ночью.

Для меня прошлое – как передержанная фотография: такая ослепительно яркая, что на нее нельзя смотреть невооруженным глазом. Наполненная моментами, слишком болезненными, гораздо сильнее слабого привкуса горько-сладкого воспоминания, затерянного во времени.

Находясь здесь, в Неаполисе, впервые с тех пор, как была ребенком, я пришла к выводу, что для того, чтобы преодолеть свое прошлое, я должна его вспомнить. Каждую деталь. От трогательного до тривиального и да, даже ужасающего.

Когда я возвращаюсь в знакомое место или натыкаюсь на запах, который возвращает меня в раннее детство, или даже пробую еду, которую не ела с юности, я вижу моментальный снимок забытых воспоминаний. Это помогает мне вспоминать. Как ни странно, писать вам эти письма тоже помогает.

Это мучительно, это вскрытие моих эмоциональных ран. Если мои просьбы разделить бремя – для вас слишком, то смело рвите мои письма. Я не буду вас осуждать. Но писать все равно продолжу. Я нахожу эти письма катарсисом. Мне может потребоваться некоторое время, чтобы рассказать всю свою историю. Часть ее зарыта так глубоко, что мне нужно переварить ее, прежде чем сформулировать в слова.

Так на чем мы остановились, Рэйчел? Теперь я вспомнила. Я рассказывала вам о маме. Сначала она отмахнулась от своего диагноза, как от пустяка. Еще одно препятствие, которое нужно преодолеть, в жизни, полной препятствий. Через восемь месяцев после постановки диагноза она чувствовала себя хуже, чем когда-либо, и пыталась притворяться, что все в порядке.

В первый день школьных каникул мама настояла на том, чтобы высадить нас на пляже. Она остановила свой потрепанный седан на грязной парковке, не заглушая тарахтящий двигатель, пока открывала багажник. Дженни вышла, чтобы забрать нашу пляжную сумку и полотенца.

Пока Дженни ненадолго отвлеклась, мама сунула мне деньги.

– На мороженое, – прошептала она. – Не говори Дженни, откуда они. Она заставит тебя их вернуть.

Я скомкала купюру в кулаке.

– Повеселитесь, – сказала мама, посылая нам воздушные поцелуи и резко трогаясь с места. Она ехала в больницу на прием. – Я буду ждать вас обеих к ужину. Ни секундой раньше.

– Конечно, мам, – сказала Дженни.

Ее голос заглушил грохот машины. Ей срочно требовался ремонт, который она не получит, если только не сломается окончательно. С тех пор как маме поставили диагноз, она не работала на постоянной работе. Она работала, когда могла, а это случалось все реже и реже. Когда ей удавалось попасть на смену, она приходила домой вся мертвенно-бледная. Ей требовалось несколько дней, чтобы прийти в себя.

Дженни, должно быть, видела, как я тайком сунула деньги в карман шорт, когда мы шли по тропинке к пляжу. Она знала маму лучше меня.

– Отдай.

Дженни протянула руку.

– Что отдать? – спросила я, изображая неведение.

– Ты знаешь, что.

– Мама дала их мне. Это на мороженое.

– Нам не нужно мороженое.

Дженни продолжала держать раскрытую ладонь.

Я отдала смятую купюру. Маленький гамбит мамы не сработал. Иногда казалось, что Дженни – единственная взрослая в нашей семье.

Мы с Дженни нашли место на песке недалеко от причала Моррисонс-Пойнт. Все утро приходили ее школьные друзья. Они собирались около нас небольшими компаниями, лежа на полотенцах и слушая музыку из бумбоксов.

Мальчики боролись друг с другом или пинали мячи на песке. Девочки натирали друг другу спины кокосовым маслом и сравнивали линии загара, украдкой наблюдая за мальчиками сквозь тонированные солнцезащитные очки.

Не обращая внимания на выходки подростков, я построила замысловатый песчаный замок с башенками, которые украсила ракушками. Когда жара усилилась, друзья Дженни встали со своих полотенец, чтобы охладиться в воде.

Причал был высоким, а вода глубокой, так что ныряли только самые смелые. Мальчики подбивали друг друга прыгать, насмешливо улюлюкая, если кто-то струсил. Девочки в основном заходили в своих бикини в волны, где плавали и брызгались.

Дженни лежала на полотенце, читала книгу и слушала музыку по нашему транзисторному радиоприемнику. Время от времени она поднимала голову, чтобы задумчиво взглянуть на море.

В конце концов она спросила, не против ли я поиграть в одиночестве на песке, пока она плавает. Я пожала плечами. Мне было все равно, пока Дженни не заставляет меня присоединиться к ней. Я ненавидела плавать. И до сих пор ненавижу. Мама и Дженни пытались научить меня, но я всегда молотила руками и глотала морскую воду, пока не выбегала из волн в слезах, клянясь никогда больше не плавать.

Дженни бросила свои солнцезащитные очки на полотенце и сказала мне никуда не уходить. Я кивнула, не поднимая глаз, очерчивая песчаный замок краем лопаты.

Некоторые мальчики, прыгавшие с причала, свистели, когда Дженни шла по песку в своем коралловом бикини. Я чувствовала ее застенчивость, хотя она пыталась скрыть ее, выпрямившись и откинув длинные золотистые волосы на спину.

Дженни не вошла в воду, как другие девочки. Она пошла к причалу и