Другая сторона стены - Надежда Черкасская

оно к тому времени было огромным. Там сначала хотели что-то построить, но местные жители оказались не так просты, и если снос могил они как-то умудрились допустить, то построить ничего не дали.

– Комиссарша там что-то искала, – перебила Пашу Варвара Петровна, – Болотова. Причем, интересно, что тут и другие комиссары хозяйничали, но они настолько большими безбожниками не были – были среди них и довольно спокойные. А она будто совсем с ума сходила. Священника к расстрелу приговорила – даже ее соратники некоторые уговаривали оставить его в живых, но она ни в какую. Он ей под горячую руку попался после того, как она Катеринину могилу вскрыла. Я это точно помню – мне было тогда десять или одиннадцать лет. Точно знаю, что в ее могиле она что-то искала, но не нашла.

– Может, какие-то ценности? В конце концов, эта Катерина собиралась замуж. Может быть, ее в каких-то дорогих украшениях хоронили? – предположила я.

– Все возможно, – Варвара Петровна пожала плечами. – И, тем не менее, с кладбища Болотова вернулась злая и вскоре после этого приговорила отца Гавриила к расстрелу за контрреволюционную деятельность. Хорошо, что моя старушка до этого не дожила! Ведь у этих священников тут была целая династия. Отец Евстахий – он еще в Кологривовские времена тут всех окормлял, потом вот его сын Гавриил.

– Участковый Соболев его правнук, – сказала я. – Кстати, а как его зовут?

– И правда, – протянул Паша, – он все время по фамилии себя называет…

– Виктор он, – сказала Варвара Петровна. – Да, он правнук Гавриила. А на господский дом деньги выделил внук комиссарши. Но это вы и так уже знаете. А Варвару с Татьяной она, кстати, не тронула, хотя могла бы, если уж что-то такое искала. Сказала, мол, они трудовой элемент.

– А зачем сюда приезжал доктор Розанов? – вдруг вспомнил Паша. – Вы сказали, что не знаете, о чем они с бабушкой говорили, но в чем состояла цель его визита? Это тоже неизвестно?

– Об этом она мне не говорила, – женщина покачала головой, – помню, я сидела в комнате, а они очень тихо говорили о чем-то на кухне, и я различала только имена тех людей, о которых они вели беседу. Там было имя Софьи, конечно, и Михаила. Потом еще какие-то Сергей и Маргарита – но это я не знаю, о ком шла речь. И еще он про какую-то бумагу говорил, которую откуда-то забрал себе.

Вскоре стало понятно, что больше ничего особенного нам из Варвары Петровны вытянуть не удастся, и мы засобирались на выход. Паша к тому моменту уже, кажется, немного пришел в себя – по крайней мере, был не таким бледным, как несколько минут назад, и во взгляде была видна прежняя решимость.

– А вы еще долго здесь пробудете? – спросил он у Варвары Петровны уже на улице, когда она вышла нас провожать.

– Посмотрим, – неопределенно отозвалась она, – все будет зависеть от состояния сестры. Да и от того, когда найдут Ксюшу. Думаю, неделю еще точно здесь буду.

– Хорошо, – Паша кивнул, – я просто боюсь, что забыл вас о чем-то еще спросить. Вдруг вспомню, а вы уже уедете.

– Вспоминай, – женщина улыбнулась, – Думаю, что еще успеешь спросить.

***

Вечер выдался, как ни странно, веселым. По дороге в музей мы с Пашей обсудили то, что услышали от нашей информантки, но я промолчала о том, что многое из рассказа Варвары Петровны указывало на вину Софьи. Он в это отказывался верить, а значит, лучше было не давить на больное.

В музее нас ждали Ира и Дима с чаем, к которому они нашли какие-то сырные печенья и – о ужас – совершенно отвратительную и ненавидимую мной халву, которая выглядела, как куски грязного снега, что по весне лежит по обочинам больших дорог. Пахла она лично для меня всегда так же, как этот снег, а вот Ира ее всегда с радостью уплетала. И ладно бы Ира, но то, что ее любил и Дима, всегда поражало меня до глубины души. Паша, увидев халву, тоже поморщился – и в ту минуту я окончательно поняла, что он – моя родственная душа. Ужасную халву мы отдали Ире и Диме, а сами принялись хрустеть печеньем, запивая его горячим чаем, после чего Паша вспомнил про карты и принес их из своей части подсобки.

– Раздаю на себя и Иру, – предупредил он, – и играю на плакат. А долг Полины с билетом на концерт беру на себя.

– Что вместо плаката ставишь? – деловито спросила Ира, с довольным лицом рассматривая попавшиеся ей карты. Колода у Паши была интересная – прежде я такую видела у кого-то пару раз. Все короли, дамы и валеты там почему-то были в допетровских костюмах и кокошниках.

– Да я не знаю… – Паша задумался, – деньги?

– Ну, нет, – Ира усмехнулась, – с этим плакатом я за деньги не расстанусь.

– Могу ваучеры[1]отдать, у меня дома несколько завалялось, – Захарьин явно шутил, но Ира скривилась.

– Как вспомню, так вздрогну. У меня мать их на куртку и шапку обменяла. Шапку у нее в подъезде сняли, а куртку в троллейбусе порезали и кошелек сперли. Ты мне еще акции «Дока Хлеб»[2]предложи.

– А вы вообще о чем? – вмешался Дима. Ира скорчила рожу.

– Как ты вообще дожил до этих лет, цветок оранжерейный? Еще скажи, что у твоих предков рэкетиры никогда не требовали деньги за парковку. Рэкетиры – это такие агрессивные существа в «Адидасе» бутылочного цвета, любят вертеть в руках какую-нибудь цепь. Не сталкивался?

Дима пожал плечами.

– Ладно… тебя жизни еще учить и учить, – ответила Ира. – А ты, – она повернулась к Захарьину, – Если проиграешь, то… поцелуешь Полину.

Дима, сидевший в углу, громко крякнул, я подавилась последним куском печенья, а Паша засмеялся:

– Ни фига себе. А это точно проигрышем будет считаться?

– Ира, ну у тебя и приколы, конечно, – отозвалась я, наконец, протолкнув печенье в пищевод.

– Да ладно вам, это же весело! – подруга совсем разошлась, и отказываться от такой ставки, кажется, не собиралась.

– Окей, я согласен в том случае, если Полина не против.

– Да ладно вам, от поцелуя в щеку еще никто не умирал, – подруга закатила глаза, – а в сказках вон даже воскресают.

– Хорошо, – неожиданно вырвалось у меня. Я понадеялась на то, что Паша не проиграет и нам не придется обмениваться подобного рода любезностями на потеху публике. Ира явно напрашивалась на то, чтобы я все-таки подала месть холодной.

– Прямо даже и не знаю теперь, проигрывать или выигрывать, – усмехнулся Захарьин. И мне почему-то не захотелось разозлиться на него,