Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Ты еще должен будешь мне это все объяснить. Я «Сильмариллион» пока так и не прочитала.

– За ближайший год, думаю, управимся. До следующей ХИшки, как ты понимаешь, – он улыбнулся и, затянувшись сигаретой, сказал: Очередной вечер, когда я не бросил курить.

– Так ты покурить вышел? – спросила я, осознавая, что на этот раз стою полностью одетая, а не просто в пижамных штанах и олимпийке деда, что уже вселяло определенную уверенность.

– Нет, – он покачал головой, – мне приспичило открыть музей и снова осмотреть экспозицию. Мне кажется, я мог что-то упустить. К тому же, у нас появились новые факты, хоть их и мало, но все же.

– А насчет самого дома, когда снова туда полезем? – спросила я. Паша задумчиво покачал головой:

– Пока не знаю. Сегодня весь день вокруг него Болотов крутился. Можно бы, конечно, сейчас, но кто его знает. Хотя, вряд ли, конечно, он туда среди ночи кататься будет.

– Ну, смотри сам, – я пожала плечами, – если хочешь, то пойдем в музей.

– Поля, ну что ты, тебе не обязательно вместе со мной туда идти. Ты устала – день был насыщенный, да и на объекте как всегда весело. Я схожу, а утром расскажу, нашел ли что-нибудь.

– Ну, уж нет, – я поморщилась и машинально поплотнее запахнула толстовку, – теперь я уже не усну просто так. К тому же, мы еще не всю экспозицию осмотрели.

Паша кивнул, и, через пару секунд докурив, привычно затушил бычок о ведро и бросил его туда.

– Как вернусь в город – брошу, – пообещал он. – В здоровом теле, ну и так далее. А то курящие эльфы – это как-то противоестественно. Слушай… А ты реально со мной на игру поедешь или просто из вежливости согласилась на предложение?

– Паш, мы с тобой среди ночи лезем в деревенский музей, а несколькими днями раньше без разрешения проникли в дом, в который нас не звали. Похоже, что могу отказаться от возможности побегать по лесу в шторе с деревянным мечом наперевес?

– Ну… вообще-то, не похоже, – он улыбнулся. – Слушай, а давай с тобой тоже в карты сыграем? Если проиграешь, будешь в течение месяца соглашаться на любое мое дурацкое предложение?

– Интересное кино, – усмехнулась я, – а если выиграю?

– Тогда я буду соглашаться на твои.

– Ну, сыграем, – ответила я, – только давай сейчас все-таки двинем в музей.

***

Оказавшись внутри флигеля, Паша сразу зажег фонарик, чтобы найти выключатель. Через минуту главный зал музея осветился приглушенным светом одного из настенных светильников. Окна были плотно зашторены – Паша объяснил мне, что естественным светом тут стараются не злоупотреблять, потому что так защищают экспонаты от выгорания. Правда, от искусственного освещения восприятие предметов, как он отметил, искажалось. Зато плотные шторы давали нам высокий уровень конспирации – можно было спокойно ходить по залу, не думая о том, что кто-нибудь углядит нас с улицы и решит нанести визит.

Сначала мы постояли у портрета Софьи, довольно долго разглядывая все детали: длинные волосы, жемчужные серьги и кольцо, тонкие брови дугой. В какой-то момент у меня вдруг вырвалось:

– А у историков бывают влюбленности…ну… в умерших людей?

Я думала, что он обидится или еще что-нибудь такое, но Паша улыбнулся:

– Да. И, кстати, на истфаке это совершенно нормально. У меня есть одногруппница Аня – она влюблена в князя Святослава Игоревича и Октавиана Августа. Бог его знает, почему именно в них. Говорит, что они крутые. У нас над этим никто не потешается. Ну, разве что, Оля. Ты ее видела – такая, с длинной косой, всех достает вечно. Жаль, не родилась лет на десять пораньше – такой секретарь комсомольской организации пропадает.

– По-моему, эта Оля к тебе неровно дышит, – как бы мимоходом сказала я.

– Ну, тогда ей надо сделать флюорографию, – он усмехнулся.

– А Софья? – вырвалось у меня.

– Что Софья? – он повернулся и посмотрел мне в глаза, – имеешь в виду, что она моя историческая влюбленность?

– Ну, я этого не говорила, – мне показалось, что я покраснела. Эх, если бы можно было ударить себя!

– Она…думаю, могла бы ей быть. Ну, или как минимум, мы бы с ней подружились. Когда я ее увидел, я сразу почему-то так и подумал. Поэтому представь мое лицо, когда мне сказали, что ее считают убийцей. В мире и так много несправедливости, Поля. Я хочу исправить хотя бы одну ошибку.

Я кивнула, и скоро мы пошли дальше бродить по залу. Тут были разные милые предметы старины, вроде книг в кожаных переплетах, медных подсвечников, вазочек и кружевных салфеток. Были и вещи посерьезнее, к примеру, какие-то сохранившиеся грамоты и указы, несколько паспортных книжек каких-то чиновников. Около каждой витрины Паша останавливался, подолгу вглядываясь в экспонаты. Справа от окна на полках стояли фотокарточки каких-то людей – там не было ни одного женского лица. Все изображенные на карточках (и это сильно бросалось в глаза) были либо одеты слишком плохо, либо слишком хорошо. Вывеска около витрины гласила «Польские ссыльные в Поречье и Таре».

– А, это повстанцы, – Паша кивнул на фотографии, – я как-то ими не очень интересуюсь – мы по разные стороны баррикад. Но они здесь жили, как я уже говорил. Многие в самом городке, а еще здесь находили заброшенные избушки далеко-далеко в том лесу, куда мы ходили гулять. Правда, не знаю, кто уж там сычевал.

Я подошла ближе к витрине и стала приглядываться к лицам. Некоторые из них были суровы – словно вырубленные из камня, некоторые – более мягкие и молодые. Одна фотокарточка, правда, привлекла меня больше остальных – на ней был изображен красивый молодой человек в темном сюртуке с галстуком, повязанным каким-то затейливым кокетливым узлом. Его волнистые волосы были довольно длинными (правда, короче Пашиных и не лежали по плечам, как у Захарьина), а большие глаза – светлыми. В его взгляде читался какой-то вызов, хотя, возможно, мне так показалось, потому что я уже знала, что он повстанец.

– «Ян Казимир Маховский (1839 – ?), польский революционер, врач-хирург, выпускник Варшавской главной школы. В марте 1865 г. был отправлен из Пореченска в Тару, откуда бежал в неизвестном направлении. Дальнейшее местонахождение его остается неизвестным», – прочла я. Паша, до этого рассматривавший другие фотографии, вдруг замер на несколько секунд, а потом медленно повернулся ко мне.

– Так, с этого места поподробнее. Врач?

– Ну да, хирург. А что такое?

– Помнишь, Розанов писал отцу Софьи прошение? Ну, чтобы он решил вопрос с теми ссыльными, у которых есть дипломы врачей?

– Помню, но я