Другая сторона стены - Надежда Черкасская

и сама видела как-то раз. Я родилась в двенадцатом году, а он как-то раз приезжал к нам сюда, когда еще в Сибири были белые. Я не знаю, о чем они с бабушкой говорили – она не рассказывала, но потом, уже после отъезда доктора, мы как-то раз пошли с ней в церковь, и она начала говорить мне про свою барышню – видно, чувствовала, что ей недолго осталось, а потому решилась рассказать. Но когда я об этом думаю, понимаю, что ведь и я далеко не все запомнила, и это меня мучит. Бабушка рассказала мне, что многие думают, будто это барышня убила невесту брата. А потом наклонилась ко мне, посмотрела в глаза и сказала:

– Если кто-то когда-то тебя спросит, что там случилось, знай: барышня Софья Николаевна не виновата, она не могла этого сделать. Я не знаю, что там произошло – не успела спросить, ведь она так быстро убежала, но знаю, что это не она. Добрее ее я никого в своей жизни не видела. Никогда не слышала от нее худого слова, и никогда она мне ничего плохого не делала, и жили мы у нее и ее отца как у Христа за пазухой. Если кто-то когда-то скажет, что это она – не верь!

Как в воду глядела моя старушка. Вскорости после Гражданской, когда стали музей атеизма делать и вспоминать, что здесь было прежде, после того, как Лариску Болотову в доме зашибло, после того, как током ударило Татьяниных друзей, стал и слух расползаться. Мол, это Черная Софья не хочет никого там видеть и мстит тем, кто оказывается в доме не вовремя. До революции об этом деле знали только то, что ничего в нем не ясно, но живы еще были те люди, которые знали Софью, и они в ее вину не верили. Расследование дела затянулось и зашло в тупик, а Софья превратилась в легенду. И, как бывает почти со всеми легендами, правду изменили до неузнаваемости.

– Вы не говорили об этом с Ангелиной Николаевной? – тихо спросил Паша. Варвара Петровна мотнула головой:

– Я ее и не знаю толком – слышала только, что это директриса здешнего музея. К Татьяне, наверное, она ходила, но я вам уже говорила, что с Татьяны почти нечего брать. К тому же, ее бабка, видимо, постаралась забыть о том, что произошло в господском доме, а потому особенно об этом не распространялась.

– Вы сказали одну вещь… – я вклинилась в разговор, – о том, что ваша бабушка не успела ничего спросить у Софьи, потому что та убежала. Что она имела в виду?

Варвара Петровна задумчиво потерла висок, словно пыталась вспомнить то, что являло собой лишь отголоски детских воспоминаний. Мы с Пашей сидели в напряжении, почему-то как два птенца втянув головы в шеи, и в какой-то момент я поняла, что у меня начинает неметь спина. Захарьин опустил одну руку и, найдя под столом мою ладонь, слегка сжал ее, и это немного приободрило меня, хотя я понимала, в каком он сейчас состоянии. На пальце у него я нащупала кольцо, а когда посмотрела, то увидела широкий серебряный обод с надписью «Спаси и сохрани». Раньше я его не замечала, наверное, потому что на объект он его разумно не надевал.

– Да, в моем возрасте еще надо постараться сложить обрывки воспоминаний в нормальные предложения, – усмехнулась пожилая женщина, – к тому же, и бабушка моя в то время уже находилась на склоне лет. Но я помню вот что. То был конец весны. Они с сестрой возвращались с Рыночной площади, отца Софьи в те дни дома не было, а ее брат куда-то отлучился. Когда Варвара с Татьяной вошли в дом, они сразу поняли, что там что-то случилось. Побежали в комнату барышни, открыли двери и увидели, как она стоит над телом Катерины, а та сжимает в руках локон волос Софьи – и мертвехонькая. Татьяна, конечно, в слезы и в крик, а Варвара была спокойнее и спросила, что случилось. Но барышня не сказала – только велела им молчать, взяла шубу и выбежала из комнаты. Девицы пошли за ней, но когда все спустились вниз, то увидели в гостиной комнате какого-то человека. Я не знаю, кто это был – бабушка сказала только «тот человек» – и все. Может, она уже тогда что-то путала? Потом Софья выбежала из дома, сказав, что должна найти своего жениха и все рассказать ему, а тот человек направился за ней, и больше ее никто никогда не видел. И Михаила Залесского тоже.

Теперь настал мой черед осторожно касаться Пашиной ладони, пытаясь без слов утешить его. Ситуация не стала яснее от слова совсем – выявились только какие-то неясные подробности о том вечере, когда пропали Софья и Михаил. К тому же, даже со слов беззаветно любившей барышню Варвары все обстояло так, будто она действительно собственноручно убила будущую невестку. Эх, Софья, Софья… что же там такое в действительности произошло?

– Но вы говорите, ваша бабушка не верила в то, что это могла сделать Софья, так ведь? – Паша отчаянно хватался за единственную соломинку, а у меня просто разрывалось сердце, когда я слышала его умоляющий голос. Как ужасно это – не только для историка – понимать, что человек, который тебе дорог – пусть и таким странным образом – скорее всего, виновен в страшном преступлении. А может, все-таки нет?

– Бабушка не верила в это, и я говорю вам как есть. Тот наш с ней разговор во время похода в церковь был едва ли не последней долгой беседой, и она говорила серьезно, как никогда прежде со мной не говорила.

– А может, все произошедшее можно как-то объяснить? – спросила я. – Не происходило ли в доме незадолго до этого что-нибудь странное? Я слышала, что кто-то видел, как однажды Софья и Катерина поссорились.

– Про ссору не знаю – моя бабушка об этом не говорила. Может, кто-то в городе об этом потом судачил. Наверное, это не дома произошло, поэтому ничего сказать не могу.

– А что случилось с телом Катерины? – задавая этот вопрос, я даже подскочила и уставилась на Пашу. Почему-то раньше мне не приходило в голову задать этот вопрос, а он об этом совсем ничего не говорил. – То есть, понятно, что ее похоронили и все такое, но… должна же быть могила.

– Да, могила была, – Паша пожал плечами, – но с ней, с этой могилой случилась Гражданская война. После нее часть кладбища снесли –