Другая сторона стены - Надежда Черкасская

искрился и переливался серебром, и каждый дом на каждой улице маленького Пореченска приветливо светился малиновыми огоньками лампад за синеющими окнами – и в пятистенках, и в больших домах целые семьи готовились встречать великий праздник. Я от души понадеялась, что в этот вечер никто не останется в одиночестве и тут же вспомнила Яна Казимира. Впрочем, и он, такой странный и сложный человек, тоже не был один, потому что с ним был его кот Мауриций.

На всенощной все горело огнями, сверкало и пело. Улыбался отец Евстафий, и каждый, кто видел моего батюшку, приветливо с ним раскланивался, и долгая служба, наполненная светом и теплом, вдруг пролетела, как один миг. «Христос рождается, славите: Христос с небес, срящите…». И потом – пели на клиросе, и долго после службы звучало это пение, словно бесконечное эхо, в самом сердце.

Когда мы оказались дома, Варя с Татьяной тут же умчались накрывать на стол. Отец велел Федоту явиться и отужинать вместе со всеми и намеревался усадить за стол и горничных.

Внуковы, которых мы встретили еще в церкви, наделали шуму, ворвавшись в своих огромных собольих шубах, встав в дверях с ворохом подарков, половину из которых, конечно, составляли самые дорогие чаи.

– Скоро и не такое будет! – прогремел Александр, – вот увидите, скоро такая чайная экспедиция случится, что прежние покажутся совсем уж распростецкими! Вот уж после этой экспедиции только пусть попробует тятенька встать поперек моей женитьбы на Дарье!

– Видно, мать их рада будет отдохнуть хоть пару часов от этого бесконечного грохота, – шепнул мне Анатолий, и я едва сдержала смех.

Через четверть часа пришла Маргарита – в честь праздника она сменила черное платье на сиреневое, которое невероятно шло ей. Она принесла с собой сладкий пирог, который почему-то назвала пряником, и поспешила отдать его Варваре для стола.

– Будьте как у себя дома, – поприветствовал ее отец, и моя подруга с улыбкой кивнула ему.

В ожидании стола все расселись в гостиной в которой стояла причудливо украшенная конфектами, яблоками и свечами елка. Вернее, это была сосна, но рождественской сосной ее никогда никто не называл. Огоньки елочных свечей, за которыми пристально следили Варвара и Татьяна, мерцали, бросая на потолок размытые тени, и глядя на них, я вдруг кое о чем вспомнила.

Спустя две минуты я вернулась, держа в руках альбом – третьего дня я вспомнила, что уже давно купила его для того, чтобы все друзья и гости оставляли в нем пожелания и все, что в голову придет, а потом забыла о нем на целых полгода. Правда, перед тем, как он был отложен в ящик моего стола, в нем успел оставить свою подпись мой брат Иван.

– Почему бы всем здесь сидящим не запечатлеть себя в веках? – я протянула альбом отцу и графитный карандаш.

– Начнем с вас, батюшка.

– И что же писать, изволь поинтересоваться, Софьюшка? – с улыбкой протянул он.

– Все что угодно, – ответила я.

Отец уткнулся в альбом и корпел над ним целых десять минут. Все это время мы сидели тихо, было слышно только, как скрипит по бумаге карандаш.

В конце концов, альбом был возвращен мне, испещренный множеством слов. Первые из них были таковы:

«Река жизни будет нести тебя бережно, дитя мое, и Господь никогда не оставит тебя. Батюшка».

– Оставь-ка после этого еще пару страниц, – улыбнулся отец, – что-то я сильно расписался, и никак остановиться не могу. Но другим ведь тоже надо себя отметить.

Внуковы восприняли идею со свойственным им шумом и гамом. Они едва не разорвали альбом, пока решали, кто будем писать первый, однако, победила идея Агантия писать по старшинству.

«Вот тебе мой привет,

А будет ли ответ? Агантий Внуков» – значилось крупным почерком Агантия, который к своему привету присовокупил рисунок немного кривого медведя, держащего букет цветов, похожих на подсолнухи.

Еще более неопределенной была запись Силантия:

«Ты мне сказала написать, а что писать – хотел бы знать. Силантий Внуков»

Михаил, сидевший рядом со мной и читавший это все, еле сдерживал смех.

Но Александр Внуков, конечно, порадовал нас всех целой поэмой:

«Дорогая Софья!

Рифмуется с «кофе»

Его мы не продаем,

Но чаю всегда найдем.

Софья наша хороша,

Глаза, волосы, душа.

Но невеста, заноза,

Требует написать под угрозой:

Нет девицы краше,

Чем моя Даша. Александр Внуков»

Тут уж все, сидевшие в гостиной, не смогли сдержаться и стали хохотать в голос. Оживилась и почти всегда сдержанная Гося. Взяв карандаш, она стала выводить что-то явно совсем необычное элегантными движениями красивых тонких рук. В конце концов, альбом был возвращен мне, и на следующей после Внуковских излияний странице я увидела начертанные ноты, озаглавленные как «Polonez». Запись ниже гласила:

«Я люблю Вас, дорогой друг Софья, так же, как эту мелодию. Вы своим участием вернули мне чувство дома. И вот уже кажется, что я смогу перенести эти бесконечные снега и даже люблю эту землю. Маргарита Мацевич»

– Спасибо тебе, – сказала я, глядя ей в глаза. Маргарита кивнула и улыбнулась.

Перехвативший у меня альбом Розанов внес туда три свои чудные записи:

«Ввек не забуду нашего знакомства. Прошло не так много времени, но теперь уж Вас не напугать бистуриями и камфорой!»

«Моя имя означает «восточный», а Ваше «мудрость». Давайте начнем вместе писать книги»

«Вы оживляете этот город, редкий цветок среди других цветов. Доктор Анатолий Розанов».

Верный друг подмигнул мне, возвращая альбом. Я кивнула ему и повернулась к Михаилу. Он улыбался, но мне вдруг показалось, что в его взгляде я заметила волнение.

– Прежде чем я внесу свою запись в ваш альбом, дорогая Софья Николаевна… – он поднялся со своего места и встал напротив меня, повернувшись, однако, к отцу, – я хотел бы сказать кое-что очень важное.

Веселый и всегда такой разговорчивый батюшка замер, оглядывая высокую статную фигуру Михаила. Замолчали и Внуковы, и Анатолий с Маргаритой, причем, я успела заметить, как они адресовали друг другу многозначительные взгляды, а потом уставились на Ангела.

– Что ж, не томите, Михаил Федорович, дорогой, – осторожно сказал отец. Мое сердце же стукнуло очень громко и, кажется, замерло до тех пор, пока Михаил снова не заговорил.

– Я знаю всех вас всего лишь один месяц, но за это короткое время своим участием вы заставили меня почувствовать себя так, будто этот город – мой родной дом. Николай Михайлович, – он слегка наклонил голову, обращаясь к отцу, – все это