Другая сторона стены - Надежда Черкасская

не один. Будь они убиты выстрелами – тогда бы я в это поверил, но тут должна была поработать целая разбойничья шайка. И это вряд ли могли быть чаерезы – они издали видят купеческие сани с товаром, и их не интересуют чиновники со своими бумагами и чернилами. К слову о бумагах… – Михаил вздохнул, погладив мою ладонь, – через пару часов, уже в Пореченске выяснилось, что при Седельникове, возвращавшемся из Омска, были какие-то важные документы – по крайней мере, ему их должны были передать, однако, они пропали. Теперь мы выясняем, ехал ли он с ними или нет. И если бумаги все же были при нем, это означает, что я прав. Никакие это не чаерезы, а лица, вполне заинтересованные в том, чтобы узнать какие-то важные вещи.

Я вздрогнула, понимая, что это означает. Сначала известия о «шапочном» заговоре, затем поджог дома Мацевичей, а теперь вот убийство чиновника и его сопровождающих. Все было как на ладони, и Михаил это тоже понимал.

– Но не будем сейчас говорить обо всем этом, – он вздохнул, улыбнулся и крепко обхватил мою руку. – А когда выздоровеешь, я отдам тебе новый выпуск «Отечественных записок».

***

Отец переживал, что брат не успеет приехать домой к Рождеству, и, в конце концов, так и вышло. Оставшиеся до праздника две с лишним недели пролетели быстро – в хлопотах и каких-то вечных беспокойствах. Батюшка с Михаилом почти все время были на службе, и в те дни я редко видела обоих – они всерьез занялись вопросами слишком уж распоясавшихся ссыльных и, конечно, расследованием убийства Седельникова. Хуже всего было то, что бумаги в действительности были и, как несложно догадаться, на самом деле пропали. Однажды вечером, будучи у нас в гостях, Михаил рассказал мне, что в тех бумагах было много важного – списки складов оружия и донесения от городских чиновников – их несчастному убитому вручили для того, чтобы он передал все это моему отцу и другим чиновникам из Пореченска.

Батюшка мой, узнав о происшедшем, конечно же, впал в невероятный гнев. Безусловно, он был опечален гибелью Нестора Семеновича, но гнев этот перекрывал собой грусть.

– Прямо у меня под носом! – кричал он, сидя в своем кабинете, – Обманули как ребенка! Ну, ничего, я на них найду управу, сам стану для них инквизитором. Не захотели жить по-доброму, так пусть получают на свои головы нового Торквемаду[3]!

Яна Казимира в те дни я больше не видела. Быть может, это было и к лучшему – беседовать с ним без споров и препирательств мы могли лишь с большими усилиями. Однажды только Розанов обмолвился о том, что поляк до сих пор ему помогает, и делает это очень даже хорошо.

Я не знала, что думать о Маховском после нашего с ним прошлого разговора. Душой я все так же понимала, что он не смирился со своей участью – со ссылкой, с тем, что он всего лишь помощник врача в каком-то далеком, затерянном в снегах городе, с тем, что он из, наверное, очень богатого дома попал в избушку, в которой и вынужден теперь жить, да еще и вместе с котом, которого тоже надо содержать и чем-то кормить.

Не знаю, было ли мне жаль Яна Казимира, однако, после нашего с ним последнего разговора я допускала, что уже здесь, в Сибири, он мог и не состоять в каких бы то ни было заговорах. Быть может, он и правда всего лишь хотел вернуться домой?

Но мне также не верилось в красивую легенду о том, что во время восстания он был всего лишь врачом, хотя стал бы тогда мой отец назначать его помощником Розанова, если бы нашел в его биографии намеки хоть на какую-то опасность? И все же, тайна у Маховского явно была, и я знала, что однажды точно ее разгадаю.

Ангел из своей поездки в Омск привез мне целых четыре тома «Отечественных записок». Почти каждый вечер он приходил к нам, и вместе мы иногда читали бесконечное «Романцеро» Гейне[4], выбирая из него лишь то, что казалось нам романтичным, поскольку о претивших нам революционных пристрастиях поэта мы были хорошо наслышаны.

– Мне, пожалуй, очень даже нравятся его стихи о каком-нибудь волшебстве. «Лорелея» – девица не очень-то добрая, но все же я люблю такие легенды, – как-то сказала я, сидя за вышивкой и слушая прекрасный голос Михаила.

– Думаю, ты могла бы придумать множество легенд, не хуже этих, – ответил он, перелистывая журнал, – а вот, послушай-ка, это презабавное стихотворение – «Теперь куда?». Я так понимаю, написано оно после того, как Гейне уехал во Францию из-за участия в революционных выступлениях, и ему, как и всякому революционеру, некуда податься. «Разве в Англию пойти? Нет! Уж очень там туманно – Англичане – эти люди даже пахнут как-то странно».

– В этом он, пожалуй, прав, – отвечала я, – правда, я ни одного англичанина ни разу не видела, да и не имею представления об их запахе. Но мы после прошлой войны прекрасно знаем, каковы они из себя. Говорят, что нынешнюю принцессу Уэльскую они увели из-под носа у цесаревича, и ему досталась в невесты ее младшая сестра[5].

– Я слышал, что принцесса Дагмар умна и тоже хороша собой, хотя старшую сестру все же считают самой красивой. Так что нашему цесаревичу все же повезло, – улыбнулся Михаил, – будем надеяться, что будущая цесаревна полюбит нашу родину так же, как и нынешняя императрица. А вот, послушай-ка дальше, он и про Америку пишет: «Не в Америку ль уплыть – в тот громадный хлев свободы, где живут так равноправно разнокожие народы?». Это уж совсем смешно, право слово!

– Забавнее некуда, учитывая, что писал он это Бог знает когда, а в те годы еще и речи не было об отмене рабства в Американских штатах. Война идет только сейчас, и то неизвестно, чем все закончится при Питерсберге, несмотря на то, что Линкольн подписал свою прокламацию уже давно[6].

– К тому же, в газетах пишут, что они еще в прошлом году переселили бедных индейцев на специально отведенные им земли, – вздохнул Михаил, – так что разнокожие народы живут там не то чтобы равноправно. А вот дальше он и нас упоминает: «Вот – Россия хороша – я бы там стал жить, быть может – да боюсь зимы холодной; ну, и кнут меня тревожит».

– Эх, бедный! – я рассмеялась, – совсем некуда податься. Ну а нам зачем такие подарки судьбы, скажи на милость? Мы со своим «кнутом» как-нибудь сами