Другая сторона стены - Надежда Черкасская

время вы были так добры ко мне, словно знали меня всю жизнь, и я надеюсь, что в этот светлый праздник вы не откажете мне в одной важной просьбе. В первый же день моего пребывания в Пореченске я всей душой полюбил вашу дочь – Софью Николаевну. И сейчас прошу у вас ее руки.

Ни я, ни отец несколько мгновений не могли пошевелиться. Мое сердце снова прекратило свой ход, и я застыла, не зная, что делать, потому что любила его так сильно, что не могла даже дышать. А он весь светился от счастья, глядя на меня, потом на отца, который был, кажется, довольно близок к обмороку, но все же нашел в себе силы ответить.

– Вы и не представляете, дорогой Михаил Федорович, как осчастливили старика этой просьбой. Лучшего сердечного друга для моей драгоценной дочери я не могу желать. Однако прежде чем дать свое согласие, я должен убедиться, что и она согласна на ваше предложение.

О, я была согласна! Конечно же, я была согласна!

– Да, – неожиданно громко сказала я – и больше ничего не смогла сказать, потому что мне показалось, что если я скажу еще хоть что-то, из моих глаз польются слезы невыразимого счастья, а потому я просто кивнула и улыбнулась.

– Тогда позвольте… – Михаил извлек на свет Божий что-то из кармана, и через секунду оказалось, что это футляр, в котором лежало золотое кольцо с крупной круглой жемчужиной в окружении переливающихся прозрачных камней. Через мгновение оказалось, что оно мне впору, а потом, под шум голосов дорогих мне людей, сидящих в гостиной, наши с Михаилом руки: моя – в золотом жемчужном кольце, и его – в золотисто-стальном с белым эмалевым крестом – соединились друг с другом.

На миг перед моими глазами все затуманилось, а потом, когда я снова стала видеть как прежде, стало ясно, что мы остались вдвоем, так и стоя друг напротив друга и держась за руки.

– Куда же все подевались? – прошептала я, глядя ему в глаза.

– Всех выгнал Николай Михайлович, – с улыбкой ответил Михаил, – сказал, что тебе нужно несколько минут для осознания произошедшего, а еще мы должны хотя бы немного побыть вдвоем.

Я выдохнула и вдруг поняла, что так и стою, одной рукой крепко вцепившись в его локоть, а второй – сжав ладонь.

– Ты ведь знаешь, что я совершенно серьезен? – спросил он, – и мое предложение означает любовь – вечную и неизмеримую, и я обещаю, что буду всегда тебе верен и не обману твоей веры в меня.

– Я знаю, – тихо сказала я, – и мое согласие значит то же самое.

Михаил обнял меня, и так мы стояли несколько долгих минут. А потом, в тишине гостиной, в ее тепле и мерцании свечей рождественской елки, он поцеловал меня.

***

Через несколько минут жизнь с ее громкими голосами и весельем, вернулась в наш с ним мир. В гостиную вновь ворвались отец, Внуковы и мои Маргарита и Анатолий. Радостно щебетали девицы, кажется, только что узнавшие о предложении Михаила, и можно было совершенно точно утверждать, что назавтра об этом будет знать весь город, и, более того, отец не станет запрещать слуху расползаться. Что ж, с улыбкой подумала я, это было и его торжество – его желание все-таки сбылось! Кто знал, что согласиться на то, чтобы выйти замуж, вполне себе можно, но только в том случае, если очень сильно полюбить.

Когда мы все уже расселись по своим местами за обеденным столом, послышался громкий стук в парадную дверь. Варя бросилась было открывать, однако, со своего местами поднялся отец.

– Открою. Ты уж ставь сразу все блюда на стол, да присаживайся сама.

Не слушая ее возмущений, он вышел в коридор, а затем в прихожую, а вернулся через несколько секунд, сияя от радости и размахивая над головой какой-то бумагой.

– Нарочный привез телеграмму из Омска! – воскликнул он, – Иван едет домой! Обещается быть к концу января.

[1]В балладе Мицкевича обитательница озера Свитезь – ундина или нифма – заманивала к себе парня-охотника, у которого была возлюбленная.

[2]Моя вина (лат.)

[3]Томас де Торквемада (1420 – 1498 гг.) – основатель испанской инквизиции, первый великий инквизитор Испании.

[4]«Романсеро» – сборник стихотворений немецкого поэта Генриха Гейне (1797 – 1856 гг.), в журнале «Отечественные записки» выходил под названием «Романцеро».

[5]Речь идет о принцессе Александре Датской, которая вышла замуж за сына королевы Виктории, принца Уэльского, будущего короля Великобритании Эдуарда VII. Ее младшая сестра – принцесса Дагмар – была помолвлена с цесаревичем Николаем Александровичем, старшим сыном императора Александра II, однако, в 1865 г. Николай Александрович скончался. Через несколько месяцев Дагмар была помолвлена с его младшим братом – Александром Александровичем, будущим императором Александром III – и вышла за него замуж, став цесаревной – а позднее императрицей Марией Федоровной. На момент разговора Софьи и Михаила цесаревичу Николаю остается жить около четырех месяцев.

[6]Осада Питерсберга (9 июня 1864 – 25 марта 1865 гг.) – финальный этап Гражданской войны в Америке (1861 – 1865 гг.). Завершилась поражением Конфедерации (армии южан), после чего северяне одержали окончательную победу в этой войне. Хотя Авраам Линкольн подписал документ об освобождении рабов в 1862 г., фактически рабство в США было отменено в 1865 г., поскольку южные штаты отказались признавать Прокламацию об освобождении.

Ad acta

Ad acta – К делу (лат.)

Следующий день на объекте был бы похож на все предыдущие, если бы не постоянное присутствие в доме Болотова. В этот раз он был одет неожиданно просто – в темно-синий спортивный костюм – и, судя по его голосу, доносившемуся из особняка, бегал с одного этажа на другой.

– Не иначе как что-то нашли, – пробормотал Дима, отряхивая дождевик от налипшего на него строительного мусора, – прикиньте, сейчас со шлемом Александра Македонского выйдет – вот будет хохма.

– Ага, заодно вынесет Экскалибур и череп Святослава, – скептически отозвалась Ира.

– Ну, или Святой Грааль, – ответила я. Беседы с Пашей не прошли даром, и теперь мы все неплохо ориентировались в загадках мировой истории – по крайней мере, знали о разных таинственных утерянных реликвиях.

Однако Болотов ничего не вынес – проболтавшись в доме почти до нашего ухода, он вышел на улицу каким-то слегка раздраженным, сел в свою машину и уехал. В тот день Хвостов с утра объявил нам, что в два часа дня можно будет расходиться – бригада, которая работала внутри, должна была после двух затеять какой-то