Выстрел милосердия - Ю. Несбё

— А как же Хельга? — спросил Харри. — Она сможет простить?

Олег кивнул. — Мы очень долго разговаривали. Такого долгого разговора у нас не было уже бог знает сколько времени.

— Ты все рассказал?

— Да, без лишних анатомических подробностей. Оказывается, пару лет назад у неё тоже была короткая...

— Мне необязательно это знать, Олег.

Олег улыбнулся: — Конечно, я и забыл, что ты совсем как Хельга. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Именно так. Твоя мать была такой же. Разум — раб сердца. Так что если хочешь дать разуму волю, кое-что от сердца лучше утаить.

— Наверное, это правда. — Олег оглядел зал. За некоторыми столами в одиночестве выпивали мужчины.

— Скажи мне. Тебе бывает иногда одиноко?

— Нет, — ответил Харри.

— Нет?

— Мне одиноко всегда.

— Всегда?

— Это нормально, в одиночку я функционирую лучше всего. Когда я с кем-то сближаюсь, в первую очередь страдает тот, кто рядом. Я из тех парней, которых не стоит пытаться затащить к себе в лодку — я её просто переверну. Мой совет: позволяй таким, как я, спокойно плыть к горизонту.

— Слишком сентиментально?

— Чересчур сентиментально. — Они улыбнулись друг другу.

— Мама этому совету не последовала.

— Да. Она затащила меня в свою лодку. Она была единственной, с кем я действительно совпадал. Но не думаю, что встречу кого-то ещё. Так что если тебе так повезло с Хельгой...

— Мне действительно повезло, — сказал Олег. — То, что у нас есть с Хельгой, с детьми и вообще, это практически идеал. — Он потер шею сзади. — Но во мне живет эта чертовщина по отцовской линии.

— Стоит чему-то стать идеальным, как тебе непременно нужно это разрушить?

— Да. Что-то в этом роде.

— Харри Холе?

Они подняли глаза на подвыпившего мужчину, который покачивался перед ними с глупой ухмылкой. Тот ткнул большим пальцем себе за спину.

— Мы там за столом спорим, не согласишься ли ты подойти и сделать селфи? С нас пиво.

— Пошли, — сказал Харри, поднимаясь и забирая куртку со спинки стула.

— Ну сейчас парни порадуются, — пробормотал мужчина, направляясь впереди него к своему столику. Но вдруг заметил, что его собутыльники смотрят мимо него с кислыми лицами. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как закрывается входная дверь.

— Меня вызвали в СЕФО, — сообщил Олег, ежась в пальто от холода, пока они с Харри переходили Уллеволсвейен.

— Просто придерживайся нашей версии, — ответил Харри. — Если спросят о деталях, которые мы не обговаривали, говори, что не помнишь. В подобных ситуациях провалы в памяти — обычное дело.

— Но мы не договорились, что говорить про твой сломанный нос.

— А тебе и не нужно ничего говорить, ты ведь ничего не видел. По нашей версии, я поскользнулся на снегу и рухнул лицом прямо на пистолет, который перед этим у тебя отобрал. Это идеально согласуется и с отпечатком тела, и со следами крови на снегу, и с кровью на оружии.

Некоторые время они шли молча.

— Харри, я...

— Я знаю. Но все это не ради тебя. Слышишь? Это ради Хельги и детей. Только пообещай, что в следующий раз ограничишься двумя выстрелами, если первый попадет в шею, хорошо? Кстати, отличный выстрел навскидку. Часто бывал на стрельбище в последнее время?

Олег промолчал.

Харри приобнял его за плечо: — Как насчет дуэли на мишенях С25[68]? Десять выстрелов, кто точнее.

Олег попытался пожать плечами, зажатый в крепких тисках отчима.

— Так да или нет? — спросил Харри.

Олег криво усмехнулся: — С условием, что проигравший угостит порцией флеск-ог-дуппе[69] в «Шрёдере».

Глава 67

Кристиан Боэнг стоял у окна и всматривался в темноту.

Он чувствовал себя старым. Он и был старым. Всегда им был. По крайней мере, по сравнению с остальными из их компании. Антон, Роберт, Фелиция, Тим. И теперь все они ушли. Остались только он сам и Кнут. Они делили все: деньги, пиво, наркотики, женщин. Идеи, сценарии, кинооборудование, время перед камерой и за ней. Но прежде всего они делили мечту.

О создании шедевра.

Но режиссировать все не могли, и со временем, естественно, выяснилось, что таланты у всех разные. Из-за «Проповедника» люди считали, что самым многообещающим режиссером среди них был Антон Вам, но внутри компании все прекрасно знали, что это не так. Что настоящим режиссером был тот, кому так и не дали расправить крылья, кого предали все, когда дело дошло до главного. Они струсили, и теперь все они заплатили за это свою цену. Все, кроме одного, последнего.

Кристиан посмотрел на свои руки. Большие, но чувствительные ладони, которым ещё не довелось сделать то, для чего они были созданы на самом деле.

Он был весьма недурным и порой довольно популярным актером, которого уважали коллеги и любили режиссеры с продюсерами. Потому что он был предсказуем. Они всегда знали, чего от него ждать. И чего ждать не стоит. Ведь он не был великим актером — не из тех, кто оставляет след в истории. Но теперь значение имело только это. Ведь он был стар. Представление близилось к финалу.

Кристиан обернулся и посмотрел на закрытую дверь спальни. Оттуда не доносилось ни звука. Разумеется, с какой стати им там быть? Там не было ни единой живой души.

Он тяжело вздохнул и окинул взглядом гостиную. Нужно было все прибрать до возвращения жены и детей. Если они вообще вернутся. Пора приниматься за дело, он знал, что делать, — у него в этом уже был опыт. Замести следы на месте преступления.

Он унес бокалы для шампанского — один из них разбитый — на кухню. Вымыл целый, а осколки второго завернул в бумагу и выбросил. Вытащил мусорный пакет и завязал его. Напомнил себе, что нужно не забыть вынести её обувь и пальто. Подошел к двери спальни и открыл её. Вошел и встал у изножья кровати. Смотрел не на неё, а на картину над изголовьем. Он читал, что акварели Адольфа Гитлера называют точными, но лишенными художественного нерва и тепла. Что в них больше архитектуры, чем живописи. Пожалуй, предсказуемая трактовка, когда знаешь имя художника, но что, если Гитлер именно так и видел мир?

Как нечто холодное, но функциональное? Величественное, но лишенное человечности?

Разве величайшие киношедевры