Выстрел милосердия - Ю. Несбё

собиралась закрыть шкафчик, когда кое-что заметила. У стеллажа была двойная задняя стенка, и внутренняя её часть представляла собой тонкую раздвижную панель — возможно, для того, чтобы за ней можно было проложить кабели. Но там, за этой панелью, полускрытый ею, виднелся CD- или DVD-диск. На нем маркером было что-то написано. Она разглядела только четыре последние буквы: R-I-O-N. Внезапная мысль поразила её, она подцепила диск пальцем и аккуратно вытащила его наружу. Прочитала все слово целиком.

Мэрион.

Услышав шаги Кристиана, она быстро сунула диск в карман вязаной кофты.

— Без кино? — спросил Кристиан, приподняв бровь и ставя стеклянную миску с золотистым попкорном на журнальный столик.

— Нет, — ответила она и села в кресло по другую сторону стола.

— Ого, — протянул он, медленно опускаясь на диван. — Похоже, ты хочешь со мной расстаться.

— Я не могу расстаться с тобой, Кристиан, ведь мы и так не вместе.

— Значит, нам нужно снова сойтись. Прямо сейчас. Чтобы ты могла со мной расстаться. Потому что ты этого заслуживаешь. Настала очередь Мэрион бросить меня.

Теа вздрогнула, услышав это ласкательное имя.

— Я просто хотела сделать все по-человечески, — сказала она. — Ты мне все-таки дорог. И нам ведь ещё предстоит вместе работать.

— Возможно. Тебе, как я погляжу, придется работать побольше моего. Пойдем, я кое-что тебе покажу.

— Кристиан, я...

Он уже поднялся на ноги и направлялся к выходу из гостиной.

— Идем. — Глубокий, рокочущий голос, который когда-то разжигал в ней страсть, теперь звучал фальшиво и натянуто.

Он скрылся в коридоре. — Теа? — Она мысленно выругалась и пошла за ним.

Кристиан стоял в дверях в самом конце коридора, где на стенах висели писаные маслом портреты его жены, детей и его самого. Она приблизилась к нему.

Это была спальня.

Он указал пальцем на стену. Над кроватью висел оформленный под стекло натюрморт с букетом цветов, выполненный акварелью.

— Эту вещь мой дед получил в подарок от немецкого полковника после капитуляции. Моей жене она нравится. Она ведь понятия не имеет, кто автор. Порой беспристрастное восприятие искусства — самое лучшее. Когда личность создателя не мешает чистоте ощущений.

— И кто же художник?

— Его зовут Адольф Гитлер.

— Ты шутишь.

— Возможно. Но ты чувствуешь, как только что изменилась эта картина?

Она не отрывала глаз от акварели. Постепенно стебли цветов начали превращаться в тонкие руки, в отчаянии тянущиеся к ней с мольбой о помощи. Желтые бутоны сделались человеческими головами, удушенными газом и залитыми рвотой, красные лепестки — потоками крови и разорванными лицами.

— Мой психологический тест показал высокий уровень воображения, — произнесла она. — Но мне пора идти, хорошо?

— Сейчас? И речи быть не может. Иди прими душ. Давай мы...

— Нет, я не стану спать с тобой в постели твоей жены.

— Сначала сходи в душ. Я хочу увидеть тебя...

— Нет! — Она резко вырвала руку из его хватки. — Дрочи сам вместе со своим Адольфом, Кристиан! — Она бросилась по коридору, слыша за спиной его шаги.

Сердце бешено колотилось, и до неё вдруг дошло, что она боится. Боится Кристиана, которого всегда считала безобидным, уютным медведем. Стоило этой мысли укорениться, как внутри поднялась волна паники.

Вцепившись в перила, она скатилась по лестнице в прихожую, схватила с полки один сапог, сорвала с крючка пальто и выскочила на улицу.

Она бежала в одних носках, ощущая ступнями впивающиеся в кожу камешки и снег, до самых ворот. Калитка поддалась не сразу; она ударила ногой по кованому железу и вскрикнула от боли. Наконец замок щелкнул, она вывалилась наружу, поскользнулась на тротуаре и оказалась на проезжей части Блиндернвейен.

Ей просигналил автомобиль, который едва успел выровняться после заноса и промчался мимо.

Не оглядываясь, она бежала дальше, сдерживая подступающие рыдания, устремив взгляд на огни многоэтажек впереди.

Лишь на оживленной Киркевейен она почувствовала себя в безопасности и остановилась. Присев на скамейку у автобусной остановки, она натянула сапог и накинула пальто.

И тут поняла, что пальто не её. А значит, телефон и кредитные карты остались в том доме. До отеля было далеко, и она никак не могла дойти туда в одном сапоге.

Пульс наконец замедлился, паника отступила, и она почувствовала, как сильно замерзла. К ней будто возвращался здравый смысл.

Что, собственно, её так напугало?

Картина, которая якобы изменилась у неё на глазах под воздействием воображения?

Нет, дело было не в картине, а в нем самом — он словно изменился, принял другое обличье. Превратился в Кристиана Боэнга, которого она никогда прежде не знала. В какого-то... да бог знает в кого, он ведь ничего ей не сделал.

Она застучала зубами от холода.

Возможно, это была как раз та реакция, о вероятности которой её предупреждал психолог. Отголосок пережитого в машине там, наверху, на Грефсенколлен.

Она оглянулась. Посмотрела на светящиеся окна дома, так красиво возвышавшегося на холме. Будь она немецким полковником, она бы тоже выбрала этот особняк. Возможно, Кристиан сейчас стоит у окна и недоумевает, какая муха её укусила. Что бы это ни было, теперь наваждение прошло. Ей даже захотелось рассмеяться. Она попробовала тихонько усмехнуться. Да, смешок вышел вполне естественным.

Она поднялась и пошла назад. Она уже представляла, как позвонит в дверь, как Кристиан откроет ей. Он тоже будет смеяться — своим добрым, раскатистым смехом. И раскроет объятия. Она прижмется к нему. А потом они будут сидеть в теплой гостиной, мирно разговаривать и выяснять отношения. С попкорном и тертым козьим сыром.

Глава 66

Нильс «Полковник» Халмгрен посмотрел на вяз, загораживавший вид из их дома. Вид на Уллевол-Хагебю с его скромными двухэтажными кирпичными домами и небольшими яблоневыми садами — некогда построенными для низшего среднего класса города, а ныне приютившими высший.

Сосед упорно твердил, что дерево принадлежит ему, но на самом деле ствол рос аккурат на границе участков, и если провести прямую линию между ближайшими межевыми знаками, вяз даже сильнее кренился в сторону Полковника и Черно.

Луна выплыла из-за туч и залила сад светом, заставившим старый вяз отбрасывать глубокие, выразительные тени. Бог все-таки был лучшим художником по свету.

Полковник застегнул молнию на куртке до самого верха, наклонился и поднял желтую бензопилу, которую до этого поставил в снег.

Двадцать минут назад он видел из окна, как соседи сели в машину и укатили в