Дневник убитой женщины - Николай Иванович Леонов

нет, меня окружили и начали наперебой предлагать: «Вам нехорошо? Может, водички? Довезти до больницы? Такси до дома вызвать? В аптеку сбегать за лекарствами?» И смешно, и стыдно, но приятно было, конечно. Зато стоило Генке родиться, и я превратилась в невидимку. Вот так, как вы, никто не подойдет и не поможет. Будто молодым мамам легко справляться!

Она не возмущалась, скорее смеялась над человеческой недалекостью.

— В самом деле, люди порой такие странные, — с улыбкой согласился Гуров.

Неугомонный бутуз, не прислушиваясь к разговору взрослых, продолжал настойчиво выбивать ритм беспокойными ножками. Полковник поинтересовался:

— Вы ведь Зинаида Машковцева?

— Да-а, — неуверенно протянула девушка, затем сообразила, кто перед ней, и оживилась. — Ага, вы из полиции?

— Так точно, из угрозыска, — подтвердил Лев Иванович и напомнил: — Полковник Гуров.

Он показал документы.

— Ой, надо же, как вы быстро приехали! Я еще Генку выгулять не успела.

— Повезло мне, пробок не было, — объяснил оперативник. — А давайте поговорим прямо в сквере, вы не против?

— Ну, если вам удобно, то я с радостью, — согласилась Зинаида.

Они подошли к ближайшей скамейке и сели. Машковцева распахнула сумку и принялась наводить порядок, заново раскладывая бутылочки и прочее материнское снаряжение.

— Зовите меня просто Зина.

— Хорошо, Зина. Я хотел бы расспросить вас о работе в доме Марины Казарновской и о тех людях, с которыми вы там общались: Сняткова, Швецова, Коменчук, Игнатьева, Капустин, Калугины.

— У них что-то случилось?

— Проводится расследование, и мы опрашиваем возможных свидетелей.

Полковник отвечал уклончиво, чтобы не пускаться в долгие объяснения. История с возвращением мнимой дочери настолько долгая и полная крутых поворотов, что если расписать каждый из них, то допрос изменит направление на 180 градусов: свидетельница будет задавать вопросы, а оперативник отвечать на них. Вдобавок раскрывать многие факты о ходе расследования оперативник не имел права.

Машковцева обстоятельно рассказала о том, как устроилась горничной к Казарновской, какие обязанности выполняла по дому, какие отношения у нее сложились с прислугой. Люди по-разному вступают в диалог с представителями правоохранительных органов. Кто-то без всяких причин замыкается, молчит как рыба, не желает идти на сотрудничество. Другой, напротив, говорит много, но не по делу: паясничает, умничает, норовит задеть, делает «намеки тонкие на то, чего не ведает никто». Третий принимается усердно стучать на родных, знакомых, соседей, коллег, виртуозно изобретая бесчисленные правонарушения, ими якобы совершенные. Люди, которые ведут себя естественно, подобны глотку свежего воздуха, пускай такое сравнение, наверное, избито и потерто.

Общаться с Зиной Машковцевой было очень приятно. Она показала себя натурой приветливой, разумной и разговорчивой без пустословия. При этом Гуров обратил внимание на то, что, несмотря на всю открытость, девушка не желает распространяться о своем увольнении.

— Можете объяснить, почему вы бросили работу на Казарновскую? — попытался он вернуть разговор к интересующей теме.

— Ну, как сказать. Надоело. Людей у нее в доме слишком много. Решила поискать что-то другое.

Опять ушла от прямого ответа, изменив своей общительности.

— Ваше решение не связано с Ильей Капустиным?

Она вытаращила глаза, приняв по-настоящему удивленный вид.

— Нет. С чего вдруг? Мы и словом не перекинулись, я даже не знала, что Капустина Ильей зовут. Просто приходил к хозяйке какой-то мужик, об акциях болтали, меня это никаким боком не касалось. — Зина в задумчивости потеребила мочку уха, затем недовольным тоном проворчала: — Вот ведь, уже пять лет там не работаю, а они до сих пор гадости какие-то про меня сочиняют. Наверное, наплели вам, будто я с Капустиным «согрешила»?

В допросе можно с полной уверенностью ставить жирную точку. Раздражение Машковцевой свидетельствовало о том, что она, скорее всего, уволилась, не выдержав придирок Барыни, которая наверняка называла ее «грешницей», как и остальную прислугу. Капустин же тут совершенно не виноват. Тем не менее Гуров вознамерился идти до конца и закрыть все вопросы, чтобы не оставалось сомнений и бремени никчемных гипотез. Настя в минуту гнева не просто так проболталась, посетовав на грязные слухи.

— Краем уха слышал, будто вас подтолкнул к увольнению конфликт с Капустиным, — как ни в чем не бывало стоял на своем полковник.

Зина оттерла слюнки с розовой Генкиной щеки и погладила мальчишку по русым волосам.

— Знаю, кто сплетничает за моей спиной, и знаю, почему она так делает. Не хочется признавать, что ее никчемный муженек — мерзкий похотливый бабник.

— Вы сейчас о «безгрешных» людях? — Полковник не пытался скрыть едкого сарказма, поскольку чувствовал, что это отличный способ разговорить Зину.

И угадал. Машковцева рассмеялась чуть ли не до слез, отчего мальчик в коляске неподвижно застыл, удивленно уставившись голубыми глазенками на маму. Девушка присела на колени и поцеловала ребенка в лобик, затем поднялась и повернулась к оперативнику.

— Уж такие «безгрешные»! — подхватила она иронично-желчный тон, предложенный собеседником. — Прямо-таки святые негодники!

Они заулыбались друг другу.

— Немного неудобно говорить о случившемся, — призналась Зина. — Но раз это нужно для следствия, так и быть, скажу вам. Повторю, с Капустиным вашим я почти не общалась. Если сегодня его на улице встречу, то, скорее всего, не узнаю. Нормальный, порядочный мужчина. Приходил он очень редко и только по делам, обсуждал финансы и потом уходил, не засиживаясь. Не мусорил, полы не топтал, с нами — с прислугой то есть — здоровался, вел себя культурно. И уж точно не пытался со мной заигрывать. Сбежала я по милости Артемия Калугина.

Подобным заявлением никого не шокируешь. Гуров уже был готов услышать фамилию Мимиши. Припомнился разговор с хохотушкой Надией Валиевой, медсестрой санатория «Хрустальный источник», которая поведала, как Артемий безуспешно флиртовал с молоденькими девушками, игнорируя женщин от тридцати и старше. Пять лет назад Зиночке Машковцевой едва исполнилось двадцать — как раз тот возраст, который кружит голову плешивому ловеласу.

— Липучий, сил нет. Не знала, как отбиться от его ухаживаний, — пожаловалась Зина, нахмурившись. — Но не это было самым противным. Хуже всего то, что женушка его, Александрина, посчитала виноватой, разумеется, не своего плюгавого пузыря, а меня. Мне стало страшно находиться с этой злобной ведьмой в одной комнате. То и дело зажимала меня в разных углах и заваливала угрозами. Я, видите ли, пытаюсь у нее мужика увести. Кошмар, какая ревнивая! Я каждый день запуганная ходила, ожидала от нее чего угодно, вплоть до побоев. Хозяйка за меня не заступилась, у нее крышу снесло от сеансов «духовного просветления». Я пораскинула мозгами и поняла, что дальше с каждым днем меня будут прессовать сильнее и сильнее. Вдобавок власть Калугиной в том жутком месте росла, Казарновская рано или поздно целиком бы ей подчинилась и окончательно деградировала. Работа