Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

Миа схватила с тумбочки бутылку «Мейкерс Марк» и взмахнула ею, как молотом Тора, особо не целясь. Удар пришелся в висок – Миа почувствовала в локте всю силу отдачи,– и мужчина рухнул на пол, словно груда тряпья.

Однако Миа на этом не остановилась. Большую часть своей взрослой жизни она снимала низкобюджетные фильмы ужасов, и у нее было только одно нарекание к любимому жанру: как только ты обезвредил плохого парня, не убегай, не давай слабину, не ползи к ближайшему телефону, чтобы набрать 911. Нет, черт побери! Просто закончи то, что начал.

Миа опустилась на пол, оседлала ублюдка и принялась крушить его лицо бутылкой виски.

9

Всхлипывая, сотрясаясь от дрожи и ничего не видя перед собой, Миа уронила бутылку «Мейкерс» на ковер. На стекле остались кровь и частички волос. Несколько выбитых зубов лежали на полу, но Миа едва ли это замечала.

Она скатилась с изуродованного тела мужчины и поползла по залитому кровью ковру. Клэй лежал неподвижно, стиснув зубы и глядя в потолок. Его ладони были прижаты к животу, из разрезов на уродливой гавайской рубашке вытекала кровь.

Миа бережно взяла его лицо в ладони.

– Все будет хорошо.

Она оглядела номер мотеля в поисках телефона (про мобильник у себя в кармане она и думать забыла). Обнаружив телефон на тумбочке, Миа позвонила в службу 911, а затем вернулась к Клэю. Его дыхание стало поверхностным, хриплым, каждый вдох давался с трудом.

– Нет, детка,– сказала она, когда веки Клэя дрогнули, а глаза закатились.– Нет, Клэй.

Она гладила его по лицу, оставляя кровавые отпечатки на прекрасных белых щеках.

10

Я проснулся от какого-то полузабытого кошмара и обнаружил, что лежу, свернувшись калачиком, на полу гостиной и весь продрог. Похоже, в какой-то момент меня все-таки сморил сон. Я обвел взглядом комнату. Свечи в блюдцах стали на пару дюймов короче, за окнами еще больше стемнело.

Дэнниса в гостиной не было. Я окликнул его; глухой, безжизненный звук моего голоса неприятно резанул слух. По телу разливалась боль, и я чувствовал, как старый добрый духовой оркестр набирает обороты в репетиционной комнате моего головного мозга. Решив, что Дэннис, вероятно, ушел спать наверх, я встал и направился к лестнице. Внезапно меня остановил какой-то звук сверху, и не было похоже, что он исходит от Дэнниса.

Затаив дыхание, я уставился в непроглядную черноту лестничной площадки.

Наверху лестницы возникла Сара Пэтчин. Она держала на руках младенца – нашего с Дэннисом единокровного брата. Малыш Майло сосал грудь все с тем же чмокающим тсск-тсск-тсск, пока его мать медленно скользила вниз по лестнице.

Вслед за ними появился запах дыма. Говорят, из всех чувств обоняние крепче всего связано с памятью, и в тот момент я убедился, что это правда. Запах, который исходил с лестницы, вернул меня на двадцать четыре года назад, в ту ночь, когда Черная Пасть горела, а человек, который вовсе не был человеком, обнажил передо мной свое истинное лицо, прежде чем скрыться в лесной чаще.

Женщина проплыла в нескольких дюймах от меня, слегка повернув голову. Она выглядела так же, как в моих воспоминаниях о том далеком дне: одна бретелька спущена, младенец Майло сосет грудь. Теперь Сара Пэтчин выглядела моложе меня – я постарел, а она нет,– и я почувствовал легкий укол отеческого или, по меньшей мере, родственного сострадания. Ее лицо ничего не выражало – ни обвинения, ни гнева, ни печали,– и, не знаю почему, это было хуже всего.

Я попятился к дальней стене. Женщина пересекла гостиную и выплыла через открытую дверь на заднее крыльцо. Огоньки свечей во всем доме затрепетали и погасли. Звук кормления Майло – тсск-тсск-тсск – постепенно затих. Сара и Майло Пэтчины растворились в ночи, исчезли в холодном тумане, который уже подобрался к самому дому.

В голове вновь заговорила Миа. Все твои страхи – просто голос совести. Кого ты послушаешь, ее или меня?

Кого я стану слушать?

Я вышел на крыльцо. Сары и Майло Пэтчинов нигде не было видно. Зато сквозь клубы тумана я различил фигуру Дэнниса. Он стоял посреди поля люцерны и пристально смотрел на амбар у границы участка.

Двери амбара были открыты.

Разумеется, я знал, что меня там ждет. Всегда знал. Видел перед своим мысленным взором так же ясно, как в тот день, когда все произошло…

«Фаерберд» был приподнят над землей, отец работал под ним. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, стоял переносной холодильник со льдом и банками пива. На земляном полу амбара валялись инструменты.

Прошло несколько дней с тех пор, как я вернулся из исправительного центра. Одиннадцать месяцев, проведенных в этом ужасном месте, что-то во мне надломили. Да, наверное, и в каждом из нас. Однако возвращение домой не принесло спокойствия, потому что все эти ужасные вещи произошли здесь. Здесь меня ждал отец…

Он весь день пил и раздавал тумаки Дэннису и мне. Он свалил Дэнниса с ног, и брат до крови разбил голову о стол в гостиной. Когда попыталась вмешаться мама, отец ударил ее по лицу, а затем в живот. Всхлипнув, она рухнула на пол рядом с моим братом. Дэннис наблюдал за всем этим невидящим, отрешенным взглядом.

Я тоже пытался вмешаться и безрассудно оттолкнул отца, чтобы он оставил мать в покое. Тогда он схватил меня за правое запястье и вывернул руку за спину. Что-то хрустнуло. Я закричал. Боль пронзила локтевую кость. Старый перелом снова открылся.

Позже, когда пыль, образно говоря, улеглась, я пришел в амбар, прижимая руку к груди. Она сильно болела, и я плакал, правда уже беззвучно. Я и без того чувствовал себя трусом. С момента пожара мне начали являться призраки – та мертвая женщина и ее ребенок. Я получил отсрочку на одиннадцать месяцев, которые провел в заключении, но призраки по-прежнему были здесь, дожидаясь моего возвращения. Я больше не хотел быть трусом.

– П-пап,– заикаясь, пробормотал я.

Он что-то буркнул из-под машины.

– Пап, кажется, у м-меня сломана рука…

– Хватит распускать сопли,– проворчал он. Когда я ничего не ответил, отец вылез из-под «фаерберда». Его рубашка спереди была в пятнах от машинного масла.– Дай-ка посмотрю.

Я не двинулся с места и просто стоял, прижимая ноющую руку к груди.

Он схватил меня за запястье и вывернул руку вниз под прямым углом. Кость полоснуло острой, как лезвие ножа, болью. Я вскрикнул, и отец влепил мне пощечину.

– Ты и твой недоразвитый брат убили двух человек,