Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

о девочке. Но она гонит эти мысли прочь со всей решимостью. Рафаэль Да Силва стал для нее лишь смутным воспоминанием за последние четыре с лишним года и должен таковым оставаться. Лучше уж обратиться в поисках информации к незнакомцам, чем подвергать себя риску всколыхнуть непрошеные эмоции, ведь одно только имя Рафаэля угрожает ее покою. К тому же для португальской общины и своей честной семьи торговцев он не меньший чужак, чем для тесно сплоченного мирка достойных жителей Нортон-Фолгейт. Придется найти другую отправную точку для поисков.

Огонь давно погас, и сырой холод начинает проникать в спальню из каждой щелки. Темнота угнетает, и Ада чувствует, что ей необходим свежий воздух. Двигаясь на ощупь вдоль кровати, она осторожно шагает по неровному деревянному полу в сторону окна. Пальцы касаются леденящего металла задвижки, скрепляющей ставни. Медленно и тихо, чтобы не разбудить спящих детей, Ада открывает задвижку и распахивает ставни.

Новый газовый фонарь на углу Уайт-Лайон-стрит, вместо того чтобы освещать пространство, кажется, только оживляет окружающую темноту. Он мигает от порывов ветра, несущихся по пустынной улице, и от мерцания луча тени вокруг движутся и пляшут, отбрасывая длинные темные языки на мокрый тротуар и снова отступая. Если не считать этих теней и мусора, носимого ветром туда-сюда по улице, все вокруг неподвижно. Но вот на мгновение облака расступаются, и свет полной луны падает на фасад дома напротив, где живет серебряных дел мастер. И вдруг Ада замечает там шевеление.

Маленький темный силуэт отделяется от мрака и быстро перебегает от двери к двери, а потом исчезает. Тень слишком маленькая для взрослого, но слишком крупная для кошки или собаки. Ада стоит у окна не шелохнувшись, гадает, не почудилось ли ей, и ждет, не появится ли силуэт снова.

А потом слышит, как кто-то скребется. Звук тихий, но настойчивый и, кажется, доносится от парадной двери здания управы, которая находится почти под окном спальни Ады. Кто-то постукивает и скребется, словно небольшое животное пытается войти в дом. Ада высовывает голову в окно как можно дальше и пытается разглядеть, что там внизу, но с этого угла дверь не видно. Звук прекращается, и она уже решает закрыть окно и вернуться в постель, как вдруг он раздается снова.

Стук и царапанье. Будто маленькие ноготки скребут по дереву.

Во рту становится сухо, а сердце начинает дико колотиться. Ада на цыпочках крадется к двери спальни, выходит в коридор и, осторожно нащупывая перила в темноте, тихо спускается по лестнице к парадному входу. Полированное дерево старых ступеней скользкое и холодит босые ступни. На повороте лестницы – там, где умер Уильям, – она машинально повторяет про себя привычные слова молитвы.

Холл внизу погружен во тьму, и только узкая полоска света проникает из-под двери дежурного помещения в дальней стороне. Я не одна в доме, напоминает себе Ада, нет причин бояться. Полицейский из ночной смены в дежурке всегда начеку: схватит любого бродягу, который нарушит спокойствие округа.

Глупо звать сюда полицейского просто потому, что ей почудился странный шум. И все же сердце сжимается и холодеет. В непонятном царапанье слышатся страх и настойчивость.

Ада пересекает холл и отворяет маленькую внутреннюю дверь в дежурку. Слова извинения уже готовы сорваться с ее губ, но она так и не успевает их произнести. Комната слабо освещается меркнущим огнем камина и свечой на столе; расплавленный воск стекает причудливыми ручейками по краям подсвечника. В дальнем углу помещения Ада различает очертания выдвижной койки, на которой вчера лежало тело девочки. А в ближнем углу развалился в кресле Джона Холл; его огромное, как гора, брюхо вздымается и опадает под служебной формой. Он спит как убитый.

Ада медлит на пороге, не решаясь разбудить дежурного. Потом разворачивается, возвращается в прохладную темноту холла и прислушивается. Бегут мгновения. Она вспоминает, как стояла в разрушенной конюшне рядом с местом гибели девочки и прислушивалась к тихому невидимому существу в затянутом паутиной темном уголке конюшни. И сейчас, во тьме холла в здании управы, она снова ощущает чье-то присутствие.

Царапанье слышится отчетливо. Словно ноготки скребутся в запертую на засов дверь. Короткая пауза – и новый звук, похожий на дыхание, а потом тихое всхлипывание. Очень человеческое.

Ада замирает и ждет, повторится ли всхлип. Затем трясущимися руками поворачивает большой железный ключ, который выскальзывает из ее слабой ладони. Наконец удается отворить входную дверь, и тут же порыв ветра подхватывает створку и широко распахивает, чуть не сбив Аду с ног. Пару мгновений она приходит в себя, потом делает шаг за порог и всматривается в темноту ночной улицы. Но видит лишь еле различимую тень вдалеке, напоминающую по силуэту ребенка, которая маленьким вихрем исчезает за домами Бишопсгейта.

Леденящий сырой воздух бьет Аду в лицо. Зимний холод крадется по пустынным улицам. Лунный свет исчезает за облаками.

Ничего больше не слышно, кроме воя ветра и доносящегося издалека призрачно-тревожного голоса городского глашатая: «Пять часов, все спокойно».

Позже утром, стоя перед синагогой в полубреду от недосыпа, Ада все еще мысленно слышит звук скребущихся ногтей и человеческого дыхания, а еще тихие всхлипы. Она слышит их так отчетливо, что начинает сомневаться в собственных ощущениях. Может, встревоженное воображение выдумало эти звуки, выудив их из глубины ее ночных полусонных видений? Но ведь темный холл и порыв холодного воздуха на лице были реальны?

Она оставила Энни присматривать за остальными детьми, и какая-то часть мозга отвлеклась на повседневные тревоги. Не раскричится ли снова маленькая Каролина? Не забудет ли Энни разжечь огонь под лоханью для мытья?

Раньше Ада не отваживалась заходить в переулок и не видела этого здания. Оно оказалось совершенно, поразительно не похожим на ее представления о нем. Она ожидала, что испано-португальская синагога – темное, богато украшенное и причудливое сооружение в багровых и глубоких синих тонах с золотой отделкой и экзотическими орнаментами вроде того дракона на белой пуговице. Вместо этого перед ней простой дом кубической формы из красного кирпича, очень похожий на Новую церковь в Бетнал-Грин, куда набожная тетя Доркас водила Аду в детстве и где ворчала краешком недовольно сжатых губ, когда пятилетняя племянница зевала или чихала во время проповеди.

Окна у синагоги высокие, арочные, с простыми стеклами, пропускающими внутрь яркий дневной свет. Сквозь окно Ада ясно различает ряды полированных дубовых скамеек. При виде их вспоминается запах сырой штукатурки и кирпичной пыли в церкви ее детства в Бетнал-Грин. Прошло лет тридцать пять, если не больше, с тех пор как она в последний раз вдыхала тот характерный запах,