Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

завязав рукава пиджака узлом спереди. И после того, как его забрали, Сару переполнял страх, что дядино сумасшествие заразно и могло передаться ей. И что мир вокруг может оказаться лишь сном, подобно вымышленному королевству дяди Джосайи.

И сейчас ледяной страх опять пробрался к ней в сердце.

Снова и снова, как ни пытается она их отогнать, воспоминания возвращают ее в то до странности красивое утро поздней осени, когда они с ее матерью отправились в церковь Святого Леонарда крестить младенца. Тогда Сара в первый раз вышла на улицу с момента появления ребенка, и, если позволить себе погрузиться в эти воспоминания, она снова чувствует кожей свежую сладость воздуха, обвевавшего лицо. Утро было холодное. Корка льда покрывала лужи, изморозь блестела на паутинах, свисавших, словно фата невесты, с кустов боярышника. Малышка спала, уютно устроившись у нее на руках, и черные локоны, нежные, словно шелк, выбивались из-под малюсенького чепчика, который сшила ее мать, а маленький кулачок высунулся из-под складки одеяла. Высоко над головой простиралось безбрежное небо, и будущее казалось безоблачным…

Впрочем, возможно, то воспоминание – и не воспоминание вовсе, а лишь сон безумной женщины. Голова у Сары сейчас так затуманена, что она уже ни в чем не уверена. Даже Нед начал сомневаться в ней. Когда полицейские только отвезли ее в Ньюгейт, Нед был полон праведного гнева и кричал им вслед: «Она не сделала ничего плохого! Вы за это поплатитесь! Не бойся, Сара, тебя скоро освободят».

Однако, когда три недели спустя он пришел навестить ее в тюрьме, его поведение изменилось. Слова Неда по-прежнему были добры, и он украдкой сумел сунуть ей в руку полкроны: этого хватило, чтобы купить пива и чистую простыню у надзирателя. Только вот взглядом он с ней не встречался, и Сара заметила у него на лице смущение и ужас от вида переполненного людьми тюремного двора, воняющего неопорожненными горшками, и шумной вереницы женщин, тянувшихся из-за железных прутьев к посетителям, цепляясь за их одежду и пытаясь залезть к ним в карманы, а еще отпускавших непристойные шуточки, толкая друг друга локтями.

Нед провел там лишь несколько минут и больше не появлялся.

Сара невольно завидует Элизе Ди, странной высокой женщине, одетой в перепачканные сажей матросские брюки и мужской пиджак. Ее обвиняют в том, что она ударила деверя сбоку по голове сковородой, да так, что тот частично оглох на одно ухо. По поводу случившегося Элиза заявила, что он это «заслужил». Ее каждый понедельник навещает мать, похожая на птичку морщинистая женщина с копной седых волос под кружевным чепчиком и пронзительными голубыми глазами. Мать Элизы всегда несет на локте корзину с крышкой и достает из нее всякие чудеса, просовывая их сквозь прутья дочери: свежеиспеченные булочки, яблоки, а как-то раз принесла даже пачку жевательного табака и колоду карт. И хотя ей не хватает духу расспрашивать, Сара чувствует, что мать Элизы Ди сама посидела в тюрьме. Старушка ведет себя здесь без стеснения, как своя, и безошибочно выбирает момент, когда надо сунуть монету в алчущие руки надзирателя. Мать Сары ни разу не навестила ее, отчего, впрочем, в какой-то мере было только легче. Одна лишь мысль о слезах и заламывании рук казалась Саре невыносимой.

После единственного не самого радостного свидания с Недом отдушиной для нее становится узкое окно в тюремный двор: она стоит в углу рядом с ним и разглядывает приходящих посетителей. Отсюда по утрам видно также торговцев, несущих бидоны молока и охапки поленьев. А иногда появляются важные джентльмены в атласных жилетах или дамы в украшенных изящными перьями чепцах: они приходят инспектировать тюрьму, с суровыми лицами и вздернутыми носами отворачиваясь от окружающего убожества. Кое-кто из сокамерниц Сары просовывает руки сквозь прутья окон или дверей, хватает посетителей за рукава и клянчит: «Дайте бедной женщине пенни, леди! Я невинна, как нерожденный младенец».

Сара же лишь наблюдает за вереницей движущихся мимо лиц, а когда посетители удаляются, смотрит на воробьев и голубей, выискивающих крохи между грязными камнями мостовой, и следит за тощим хитрым котом, вытянувшимся как струна и притаившимся в тени на изготовку в ожидании неосторожного воробья, что окажется поблизости.

Однажды, когда она смотрела в зарешеченное окно, кто-то схватил ее за ногу. Удивленная, Сара опустила взгляд: перед ней был Том, маленький сын Кэтрин Уэллс. Ее обвиняли в краже украшений. Малыш Том целыми днями радостно ползал среди заключенных в камере, осыпаемый проклятиями и угрозами, а теперь добрался до Сары и, уцепившись за ее ногу, смотрел вверх широко раскрытыми голубыми глазенками. На перепачканной мордашке сияла чарующая улыбка.

– Привет, малыш Том, – прошептала Сара. – Хочешь посмотреть на птичек? Давай я тебя подниму.

Едва она нагнулась к ребенку, последовал удар кулаком от матери Тома, и Сару отшвырнуло на пол с такой силой, что у нее зазвенело в ушах, и она едва расслышала последовавшие за ударом крики:

– Убери свои грязные руки от моего мальчика, воровка детей!

После этого Сара держалась подальше от малышей и разговаривала лишь мысленно с котами и птицами и сама с собой.

– Невиновна, – шептала она. – Я невиновна.

Но ни котам, ни птицам не было до нее ни малейшего дела. Чем чаще она произносила эти слова, тем слабее и неувереннее звучал собственный голос у нее в голове.

День суда наступил и прошел. Сказали, возникла какая-то задержка. Обвинению требовалось больше времени для расследования дела. На мгновение у нее появилась тень надежды. Если ее признают невиновной, образ морозного осеннего утра во дворе церкви Святого Леонарда снова превратится в настоящие воспоминания, и Сара снова почувствует тепло ребенка у себя на руках и сладкий молочный аромат дыхания младенца…

Но теперь, в новой камере – камере осужденной преступницы, – Сара прячется как можно дальше от окна, в самом темном уголке. Она виновна, а младенец умер. Ее воспоминания – лишь сны сумасшедшей.

Нижняя часть стены, которую она разглядывает бо́льшую часть дня, покрыта зеленым мхом. Влага, стекающая тонкими струйками, оставила на стене рисунки, напоминающие призрачные деревья. В одном месте примерно в футе от пола какая-то давно исчезнувшая отсюда заключенная тщательно выцарапала три неровные буквы: «про».

Что это, часть имени? Или послание, оставшееся незавершенным, поскольку писавшую его женщину прервали? И что же тогда имелось в виду: «проклятье», «пройдет», «простите»?

Буквы так глубоко врезались в рыхлую штукатурку, что их все еще хорошо видно, особенно по утрам, когда слабые косые лучи проникают через прутья окон и падают на стену, хотя в бороздках уже прорастает мох.

Когда их вырезали – десять лет