Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

Сара Стоун

Январь 1815 года

Вердикт

В день суда, 11 января 1815 года, Сара Стоун стоит у скамьи подсудимых в Олд-Бейли и смотрит на собственные руки, которые сжимают отполированные деревянные перила, служащие ей опорой. За недели, проведенные в тюрьме Ньюгейт, руки у нее изменились. Ногти отросли, а потом их грубо отпилила ножом толстая надзирательница, которую все звали Королевой Шарлоттой. Пальцы приобрели сливовый оттенок и стали пятнистыми. На одной из костяшек правой руки белеет шелушащееся пятно. Руки ей больше не принадлежат: они словно парят отдельно от тела. Пока Сара слушает свидетелей, один за другим рассказывающих о ней судье, ни разу не повернувшись к ней лицом, она смотрит на свою жизнь будто извне. Она стала для самой себя незнакомкой, женщиной из чужого рассказа: она больше не она, а «та женщина, Сара Стоун».

Мужчины на передней скамье присяжных развернулись к сидящим в заднем ряду и ведут оживленный спор. Сара следит за ними внимательно, но равнодушно. Худой лысеющий мужчина в заднем ряду все время наклоняется вперед и спорит со старшиной присяжных, время от времени оживленно прокачивая головой. Присяжный в дальнем конце скамьи, рыжеволосый парень в плохо сидящем на нем коричневом пиджаке, напротив, совсем не принимает участия в обсуждении. Он нервно передвигает ноги и все время оглядывается через плечо, словно ищет в толпе знакомые лица.

Подняв голову и посмотрев прямо перед собой, Сара упирается взглядом в длинное зеркало на противоположной стене зала суда. В нем отражается белесоватый зимний свет, падающий через большие окна со всех сторон зала. В центре зеркала стоит и пялится на нее темноволосая женщина с пепельного цвета лицом, изрытым оспой, в сером тюремном платье: та женщина, Сара Стоун.

Через некоторое время споривший со всеми присяжный замолкает и занимает свое место. Шум голосов в переполненном зале стихает, возникает напряженная тишина ожидания. Старшина присяжных встает. Это крепко сложенный мужчина с одутловатым лицом и серебристыми волосами; они блестят, словно их намазали маслом и отполировали. Похож на галантерейщика или торговца вином.

– Вам удалось вынести вердикт? – рявкает судья. Похоже, он взбешен тем, что присяжным понадобилось целых двадцать минут на принятие решения.

– Да, ваша честь.

– Вы признаете обвиняемую, Сару Стоун, виновной или невиновной в краже ребенка?

Старшина открывает рот, чтобы ответить, и в это мгновение ему на лоб садится огромная черная муха, и он достает платок, чтобы смахнуть ее. Разглядывая пухлую, унизанную кольцами руку, сжимающую платок, Сара уже точно знает, что сейчас услышит.

– Виновной, ваша честь.

Зал взрывается громом аплодисментов, а старшина резко садится и чихает в платок. Среди ликующих или ухмыляющихся лиц и грозящих ей кулаков Сара видит свою мать: она склонила голову и закрыла лицо ладонями, плечи у нее трясутся. Рядом сидит Нед, уставившись на свои ботинки. Сара хочет поймать его взгляд, но ее сожитель не двигается.

Раздается голос судьи, обращенный к ней, но кажется, что он звучит где-то вдалеке.

– …Вы признаны виновной в чудовищном преступлении – краже ребенка. Мало что может быть более жестоким, чем лишить ни в чем не повинную мать ее ребенка. Более того, ваши подлые деяния, совершенные ради личной выгоды, привели к смерти младенца. Если бы я мог вынести более суровый приговор, я с радостью сделал бы это. Но закон позволяет мне приговорить вас лишь к максимальному наказанию в семь лет ссылки. И я приговариваю вас к максимальному наказанию и приказываю отправить в колонию на семилетний срок. Стража, уведите заключенную.

Ее крепко хватают с обеих сторон за руки. Сара даже не смотрит на охранников, которые то подталкивают, то волокут ее вниз по ступенькам со скамьи подсудимых. Она видит саму себя словно издалека: маленькая серая фигурка, которую тащат по проходу через арочную дверь из ярко освещенного зала суда вниз, в темноту, откуда доносится смрад социального дна, тревожащий тех, кто наверху.

Проходя через арочный свод, ведущий в темное чрево здания, она слышит позади женский голос, перекрикивающий гул толпы:

– Повесьте шлюху! Надо повесить эту шлюху! – И толпа одобрительно гудит.

Слова не имеют значения. Рев толпы не имеет значения. Вердикт «виновна» имеет не больше смысла, чем уханье совы или лай собаки. Она расслышала лишь одно слово среди сотен, произнесенных в зале суда. Только одно слово крутится у нее в голове, пока схватившие Сару руки волокут ее по скользкой брусчатке прохода, закрытого сверху сеткой и известного как Птичья клетка, назад в тюрьму Нью-Гейт.

Всего одно слово. «Мертва». Так они говорят.

Первой сказала это слово Кэтрин Кример. Подняв изможденное, заплаканное лицо и откинув прядь длинных слипшихся волос, она посмотрела на судью и прорыдала:

– Она мертва. Наша Молли умерла на прошлой неделе.

И вот теперь, завершая дело и вынося приговор, судья снова холодно и равнодушно упоминает о смерти младенца. Младенец умер.

Сначала все это казалось сном или одним из жестоких розыгрышей, которые младший брат Неда так любил проделывать с людьми: связывал посетителям шнурки ботинок, а еще как-то раз засунул пойманную им ласку в корзину для белья, и когда мать Сары собралась стирать, ее встретила разъяренная пушистая морда с дьявольски горящими глазами, а все белье было загажено мелкими шариками помета.

Несомненно, все это – ненормальный мир внутри тюремных стен, оскорбления, удары, сердитые лица – просто жестокая шутка или дурной сон.

А может, дурдом творится у нее в голове, а не в мире вокруг.

Когда Саре было лет одиннадцать-двенадцать, она жутко боялась своего дядю Джосайю. В ее самых ранних воспоминаниях дядя Джосайя с его красным мясистым носом и щетиной вокруг рта казался славным и легка комичным персонажем: он всегда готов был поиграть с детьми и покатать малышей на плечах, хотя Сара с сестрами частенько замечали, что от него попахивает джином, и нередко он бывал неуклюжим, разбивал тарелки или ронял ножи и вилки на пол. Но однажды вечером, когда дядя Джосайя возвращался домой из таверны, его сбила почтовая карета, и он два дня находился между жизнью и смертью. Ему удалось поправиться, но после того случая игры его стали странными, лихорадочными, вызывающими беспокойство. У него появилась привычка надевать на голову ведерко из-под угля и заявлять, что он король Георг. И еще дядя впадал в ярость, если над ним смеялись или осмеливались противоречить ему.

Чуть позже пришли полицейские и увели его в Бедлам,