Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

Впервые попав в Ньюгейт, Сара пришла в ужас оттого, что придется делить камеру с целой толпой других женщин. Теперь же, оказавшись в Миллбанке, она скучает по теплу других человеческих тел, жавшихся к ней ночью. Она лежит в одиночестве в узкой камере со сводчатым потолком: стоит только протянуть руки в стороны от набитого соломой матраса, служащего ей постелью, и они упрутся в стены. Словно лежишь в каменном гробу, замурованном в церковном склепе. Она забыла, сколько времени провела здесь. То ли две недели, то ли целый год.

Сегодня утром смотрительницы запаздывают. Они приходят уже после рассвета, необычно громко шумят, грохочут и гремят металлическими предметами. Похоже, какую-то из дверей камер заклинило, и ее приходится вскрывать ломом и молотком. Когда дверь резко распахивается, заключенные стайкой устремляются в коридор, шушукаясь и нервно матерясь.

– Тишина! – ревет одна из смотрительниц. – Я заставлю вас замолчать!

Голоса женщин стихают, и, шаркая ногами, узницы послушной шеренгой шагают в мастерскую, где занимают места на длинных деревянных скамьях и принимаются шить.

Работа тянется бесконечно. Из красновато-коричневой джутовой парусины им приходится шить мешки или нечто на них похожее – одежду для своих товарок по заключению. Как всегда по утрам, у Сары путаются мысли от бессонницы и голода. Она не отрывает глаз от иголки, непрерывно ныряющей в кирпичного цвета ткань, стежок за стежком, ярд за ярдом. Кончики пальцев у нее исколоты иглой, которую надо проталкивать в грубый холст.

Пока заключенные шьют, одна из двух дочерей миссис Чемберс, сидя перед женщинами на стуле с высокой спинкой, читает им священные тексты. На серой каменной стене за спиной чтицы висит вышитое изображение огромного глаза, окруженного листвой разных оттенков зеленого, так что кажется, будто он таращится из глубины джунглей. Над глазом слова: «Ты Бог, видящий меня»[407].

Сестры Чемберс совсем не похожи друг на друга: старшая высокая и тощая, с темными волосами, стянутыми в тугие косы, уложенные вокруг головы, а младшая – более пухлая и нежная копия своей матери. А вот голоса у них почти одинаковые: певучие и монотонные, словно они произносят заклинание на чужом языке.

Они уже прочитали притчу о Каине и Авеле, о Марфе и Марии, о заблудшей овце, об Ионе во чреве кита. Сегодня очередь Христианина и Уповающего в замке Великана Отчаяние[408].

Если долго сидеть над шитьем, мысли начинают медленно уплывать из тела. Они устремляются вверх к прутьям оконных решеток, и Сара обнаруживает себя в каком-нибудь совершенно ином месте: иногда это воспоминание детства, а в другой раз воображаемый край, которого она не видала в реальности, хотя он кажется до странности знакомым. Сегодня перед ней до самого горизонта простираются бесконечные красно-коричневые равнины. Сара смотрит, как пальцы ее механически сметывают ткань, но представляет, будто в руках у нее не игла, а плуг. Крошечным плугом она вспахивает землю, продвигаясь к горизонту. Но по мере продвижения горизонт удаляется, оставаясь по-прежнему недостижимым. Пока ее пальцы пашут землю, в ушах раздается певучий голос, и кажется, что он звучит где-то над головой.

«Брат, – спросил Христианин, – что мы станем делать? Наша жизнь здесь нестерпима. Скажу о себе, что не знаю, что лучше: продолжать ли жить так или умереть от своей руки. Желает удушения душа моя, смерти извнутри костей моих. Отвращаюсь жизни и могила мне слаще этого терема!» [409]

Нет конца борозде, которую Сара оставляет в красно-коричневой почве. Вчера, сегодня, завтра, тысяча завтра, пахота продолжается бесконечно, горизонт бесконечно удаляется, а над головой не перестает звучать голос.

«Что я за безумный, лежу в вонючем тереме, когда могу гулять на свободе. Ведь у меня в пазухе ключ по имени Обетование, которое, наверно, отопрет всякие ворота Замка Сомнения».

Вот только в Миллбанке все ключи в руках смотрительниц. И для заключенных нет обетования: лишь бесконечные коридоры, похожие друг на друга, по которым они ходят молчаливой вереницей день за днем. Веки у Сары слегка тяжелеют, пока она следит за плугом, рассекающим поле. В дальнем конце пашни, возле горизонта, возвышается одинокое дерево, приземистый темный дуб. И хотя он совсем далеко, Сара каким-то образом отчетливо видит его листву и слышит, как в его ветвях шелестит ветер…

Удар по плечу от одной из смотрительниц выводит ее из задумчивости. Шитье из парусины в руках Сары почти закончено, а старшая мисс Чемберс все еще бормочет нараспев:

«Мы свернули с правильного пути и узнали, что значит ступить на чужую землю. Да будут осторожнее те, кто пройдет здесь после нас, чтоб им за непослушание не попасть в плен к тому, кто владеет замком Сомнение и называется Отчаянием».

На этой торжествующей ноте мисс Чемберс захлопывает толстенную книгу и поднимает взгляд на стайку женщин.

– Теперь можете приступить к завтраку, – объявляет она.

Узницы откладывают шитье на столы перед собой. Поднявшись, они склоняют головы, и тут Сара встречается глазами с Элизой Ди, сидящей на скамье как раз напротив, и та залихватски подмигивает.

– Элиза Ди! – тут же взвизгивает глазастая мисс Чемберс. – Что это за гримасы я вижу у вас на лице?

Элиза покаянно опускает голову.

– Простите, мэм, – бормочет она, – это последствия паралича в правом глазу. Страдаю с самого детства, мэм.

Удивительно, но Элизе всегда удается дурачить надсмотрщиц. Ее коротко остриженные волосы вновь отросли и стали мягкими и прямыми, а мужская одежда, которую она носила в Ньюгейте, сменилась тускло-коричневым платьем, как и у всех заключенных Миллбанка. Теперь Элиза напоминает кающуюся грешницу со старинного витража. По воскресеньям в часовне она роняет голову на руки в таком искреннем, берущем за душу порыве сожаления о своих дурных поступках, что все, похоже, верят ей – кроме Сары, которая сидит совсем рядом и видит озорной огонек иронии во взгляде Элизы, бросаемом по сторонам из-под прикрывающих лицо пальцев.

Элиза стала одной из четырех заключенных, кому доверили важнейшую задачу