Кровавый навет - Сандра Аса

– Да, юноша, плоть моя процветает, но именно потому, что я жертвую истиной во имя денег.

– Ваша совесть обречена на ту же участь? Вы тоже жертвуете ею во благо своего кошелька?

– Чистой совести сопутствует голод, и, если служение добродетели лишает пищи моих детей, лучше уж я лишний раз запятнаю свою совесть неблаговидными поступками, обеспечив семье ежедневное пропитание.

– А что, если, несмотря на сытое брюхо, ваши дети станут добычей демона? Предположим, что слухи подтвердятся, что Кастро действительно обвиняют в ритуальных убийствах. Это будет означать, что настоящий убийца на свободе. Он может снова взяться за старое и в итоге убьет ваших детей. Что скажет ваша совесть, если они отправятся на погост лишь из-за того, что вы отказались защищать ни в чем не повинных людей под предлогом борьбы с голодом, на которую Всевышний вас не благословлял?

– Хватит! – гневно вскричал испуганный Бернардо, представив себе этот поворот судьбы. – Беседа окончена. Я с самого начала предупреждал, что у тебя не выйдет притворяться чужеземцем, желающим ответить добром на добро. Уходи, или я позову альгвасилов.

– И что вы им скажете? – с вызовом спросил Алонсо. – Адвокатская тайна запрещает вам пересказывать нашу беседу, включая ваши догадки о том, кто я такой.

– Превосходный довод! – воскликнул Бернардо; дерзкий юнец вызывал у него восхищение. – Но есть небольшая частность: ты не мой клиент.

– Вы приняли меня, выслушали и оценили мое предложение, и все это велит вам хранить молчание. Что касается гонорара, возьмите мои деньги. Пусть они не покрывают стоимость этой встречи, тем более вашу дорогостоящую защиту, которая по средствам лишь горстке избранных, но, полагаю, их хватит хотя бы на то, чтобы соблюсти профессиональную тайну… надеюсь, не в ущерб вашей самоотверженной войне с голодом.

Искренне изумившись красноречию юноши, Бернардо кисло улыбнулся, размышляя о том, что, если бы позволили обстоятельства, он помог бы ему бесплатно. Однако ничем хорошим это бы не закончилось: при малейшем его интересе к этой мрачной интриге какое-нибудь знатное лицо непременно почувствует себя уязвленным и примется точить ножи. Не пройдет и двух недель, как сам Бернардо сыграет в ящик, а Кастро будут по-прежнему расплачиваться за преступления, которые, если верить Алонсо, совершил кто-то другой.

Смирившись, он достал из Сумы Надежды один мараведи.

– Долг погашен, – объявил он.

– Я вас не понимаю, – удивился Алонсо. – Вы только что приравняли свою работу к трудам Всевышнего по сотворению вселенной, а теперь оцениваете ее в жалкий мараведи?

– Если бы я не взял с тебя плату, меня бы не связывала тайна, – напротив, долг гражданина вынудил бы запереть дверь и сообщить инквизиции о поимке беглого Алонсо Кастро. Однако я уважаю мужественных людей, и, поскольку мужества у тебя хоть отбавляй, я желаю помочь тебе по мере своих возможностей. Я возьму с тебя один мараведи, и ты сделаешься клиентом. Таким образом ты получаешь мое молчание, а я – уверенность в том, что оно законно.

Неизвестно, что это было – гордость от того, что он убедил Бернардо в невиновности Кастро, горечь из-за того, что, несмотря на это, он не смог убедить адвоката взяться за их защиту, радость от удачной уловки, позволившей скрыть от других содержание их беседы и правду о нем самом, или же участливый взгляд адвоката вкупе с великодушием, вынудившим его не только отказаться от денег Алонсо, но и подарить ему свое драгоценное время… Одно из этих обстоятельств, или несколько, или все сразу указали Алонсо путь, начертанный ему судьбой, и заронили в его душу семя уверенности, которая определяет будущее. Спрятав Суму Надежды, он впился взглядом в Бернардо:

– Истина достойна адвокатов, в чью грудь вложено горячее сердце, а не комок грязи. Ей нужны гладиаторы, готовые умереть за нее, а не стервятники, выдергивающие из нее монеты. Знаете что, сеньор? Я обожаю рыцарские романы, всегда мечтал уподобиться странствующим рыцарям и защищать добро от нападок зла, но не знал, как это сделать. Сегодня адвокат с комком грязи в груди преподал мне урок и указал путь: я стану адвокатом с горячим сердцем. Буду изучать законы и посвящу себя служению истине, в каком бы обличье она не явилась, в дорогих шелках или в жалком рубище. Я не стану цепляться за гонорары и ни за что не позволю отнимать свободу, достоинство или жизнь у безвинного человека. Истина будет вам благодарна, лиценциат, потому что на смену адвокату, который от нее отрекся, придет другой, который сделает ее своим знаменем. И ваш покорный слуга также благодарен вам, потому что, глядя на законника, лишенного призвания, я только что его обрел. Несмотря ни на что, я не забуду, что вы потратили на меня время и оказали мне услугу, ответив отказом. Прощайте.

Готовый разрыдаться, Алонсо отправился восвояси, а адвокат с горячим сердцем, все еще обитавший в Бернардо, проклинал адвоката с комком грязи в груди, который вытеснил его навсегда.

40

Новые привязанности

С тех пор как в семействе Кастро разразилась трагедия, дон Мартин не находил себе места. Хотя он предпочел не рассказывать об этом Алонсо в ту ночь, когда обнаружил его спящим в своей конюшне, его одолевали мрачные предчувствия, и он горячо молился о том, чтобы они не сбылись.

Появление мальчика очень его обрадовало. Алонсо в безопасности, ему хватает мужества бороться с невзгодами, – это вселяло надежду. Но облегчение было мимолетным, как и сама встреча: едва они расстались и Алонсо покинул дом, беспокойство вернулось. Образ юноши под холодным зимним небом, без еды и возможности ее раздобыть, приносил дону Мартину муки. Вдобавок он чувствовал за собой вину в том, что проявил слабость, не уговорил мальчика принять помощь, и это тяжелым грузом лежало на его совести.

Только один человек способен был отвлечь его от терзаний: Мигель, таинственный юноша с неизменной папкой в руках, заполненной листами бумаги. О Мигеле он не знал ничего, кроме имени: мальчик появился в школе в конце января и вручил деньги – плату за два следующих года.

Естественные вопросы о фамилии, семье, месте жительства, происхождении натыкались на непрошибаемую стену молчания, как и попытка завязать любой другой разговор, не касавшийся насущных вопросов. По-видимому, мальчик не владел искусством вести беседу и не говорил ни о себе, ни о ком-либо или чем-либо ином.

Поначалу дон Мартин не хотел принимать новичка. Его раздражали недоговоренности, а этот парнишка о многом умалчивал. Однако, заглянув ему