Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

Почва в земляном коме теплая, и тонкие нитевидные корни свисают между пальцами. Очень осторожно девочка помещает корни в прохладную воду в ямке. Потом они засыпают лунку землей, и старик притаптывает ее.

– Это лесной бук, – говорит он. – Посмотри туда. – Он показывает рукой в сторону большого дома, где растут огромные деревья, устремив раскидистые ветви высоко в бледное весеннее небо. На концах веток только-только начали распускаться почки. – Когда доживешь до моего возраста, – заявляет старик, – этот маленький саженец станет таким же огромным, как те деревья.

Она внимательно смотрит на его скрюченный палец. Когда-нибудь ее рука тоже станет такой, обветренной и загорелой, покрытой трещинками; на кончиках пальцев появятся мозоли, а костяшки станут как корни деревьев. Старик берет ее за руку и слегка сжимает.

Девочка бежит по лужайке к дереву и прижимается лицом к огромному стволу лесного бука. Кора покрыта пушистым зеленым лишайником, издающим острый горький запах. Ее руки не могут обхватить и четверти ствола. Она смотрит вверх на крону бука. И ей кажется, что это дерево представляет собой целый огромный мир. По стволу ползет паук, а в нижних ветвях порхают зяблики. Кажется невозможным, что хрупкий саженец, который они только что поместили в землю, превратится в такой огромный мир. Девочка закрывает глаза и прижимается щекой к гладкой коре. Она стоит совсем неподвижно, пока Энни не приходит забрать ее.

– Идем, Лили, – говорит Энни, – тебе надо вымыть руки перед обедом.

Она ведет девочку к колонке за домом. Девочка стоит на скользкой каменной плитке и смотрит, как свет пляшет и искрится в воде, когда она погружает пальцы в поток воды, пока Энни нажимает на скрипучую металлическую рукоятку колонки. Потом они молча заходят через открытую дверь дома в кухню, где на плите тихо поет чайник и пахнет свежим хлебом, который пора вынимать из духовки.

Эпилог

Июль 2015 года

Нортон-Фолгейт

Начинается дождь, медленно и нерешительно, когда я выхожу из автобуса в Ливерпуле и шагаю по закоулкам к рынку Спиталфилдс. Кирпичные дома, теснящиеся бок о бок вдоль узких улочек, мало изменились за прошедшие столетия, но позади них высятся громадины из стекла и стали: объекты из какого-то другого, нечеловеческого мира, подчеркивающие серость лондонского неба.

«Рынок Спиталфилдс: откройте для себя подлинный Лондон» – гласит надпись на вывеске перед входом на крытую торговую территорию. Сверху на паутине из металлических перекладин закреплены фонари, а внутри по широкой прогулочной дорожке катаются на роликах дети, выделывая всякие трюки. В гуле перекликающихся голосов слышны обрывки французской, китайской, итальянской и английской речи, звучит множество разных акцентов. Продавщица-африканка – возможно, из Эфиопии? – печально улыбается из-под цветастого зонта, протягивая посетителям блинчики. Пожилой мужчина зачарованно рассматривает портновские манекены, головы которых украшены цилиндрами. Выйдя с рынка и обнаружив, что дождь припустил сильнее, я прячусь под крышей новомодного японского ресторана, предлагающего в меню «детокс-напитки». Я прибыла с другого конца света весьма извилистым путем и чувствую, что нуждаюсь в детоксе.

На Фолгейт-стрит, которая когда-то называлась Уайт-Лайон-стрит, множество окон увешаны плакатами с надписями «Спасем Нортон-Фолгейт». Часть домов восемнадцатого века, раньше тянувшихся стройными рядами по обе стороны улицы, все еще на своем месте, но здание окружной управы Нортон-Фолгейт уже давно снесли и заменили постройкой двадцатого века, на редкость уродливой, и сейчас, по всей видимости, ее тоже хотят снести. На этом самом месте моя прапрапрабабушка Ада Флинт, назначенная дознавателем округа Нортон-Фолгейт после внезапной смерти ее супруга Уильяма, жила и растила своих детей.

Интересно, простила бы она меня? Я откопала останки ее прошлого и превратила в историю, в которой она с трудом узнала бы события собственной жизни. Возмутилась бы она, прочтя мои выдумки, или, напротив, была бы хоть чуточку польщена, что я снова вернула в свет настоящего ее давно забытое существование, пусть и дополненное фантазиями? Конечно, я не спасла Аду от пучины забвения, ведь мои слова тоже рискуют утонуть там. Я лишь на мгновение вновь воскресила воспоминание о ней, которое потом тоже исчезнет в необъятном океане небытия.

Когда-то я прочитала статью одного специалиста по самосознанию личности. Там говорилось: единственное, чего мы не можем выдумать, – это наши дедушки и бабушки. Но это неправда. Мы придумываем себе родителей, бабушек и дедушек, и тех, кто был до них, воображая и заново воссоздавая их жизни и эмоции по своему подобию.

Слева начинается Блоссом-стрит, куда Ада Флинт перевезла свою семью, когда, после продолжительного сражения с попечителями округа, ее выселили из квартиры над окружной управой. Здесь тротуары вымощены булыжником, и даже сегодня возникает ощущение застарелой сырости, и так легко представить тесные домишки, когда-то плотными рядами стоявшие по обе стороны улицы.

Недостижимая реальность прошлых жизней терзает и беспокоит меня. Ада, вероятно, сотни раз ходила по этой улице. Здесь играли ее дети. Что стало с целой вселенной их дней и ночей, их надеждами и страхами? Несмотря на все научно-технические чудеса нашего времени, мы ни на шаг не приблизились к ответу на этот вопрос.

Вернувшись на Фолгейт-стрит, я присоединяюсь к группе туристов, в полнейшей тишине бродящих по зданию под номером восемнадцать: это дом Георгианской эпохи, прекрасно сохранившийся и переделанный покойным американским романистом и коллекционером Деннисом Северсом. Мы начинаем осмотр с кухни в цокольном этаже, спустившись по темным деревянным ступенькам. Воздух там спертый, пропитанный запахом древесного дыма от железной плиты; вдоль стен в корзинах лежат овощи, а на столе рядом с чайным сервизом возвышается желтоватая сахарная голова. Оттуда мы поднимаемся выше под звон церковных колоколов и цокот лошадиных копыт по мостовой, раздающиеся с улицы. Видим одежду, развешанную сушиться, и бумаги, разложенные на столе в гостиной и ждущие, чтобы их подписали. Конечно, все вокруг, как и значительная часть моей истории, – проявление творческой фантазии. Мы перемещаемся из века в век, просто поднимаясь по лестнице. И меня захватывает созданная Деннисом Северсом иллюзия, которая словно переплетается с моей книгой. Ведь могла Ада Флинт слышать те же звуки и вдыхать те же запахи? «Мой холст – ваше воображение», – писал Деннис Северс.

Всего в нескольких минутах ходьбы отсюда, на Сан-стрит, новый Лондон уже поглотил старый. Флуоресцентные огни сияют здесь на просторах огромных современных офисов открытой планировки. Красные пластиковые парковочные столбики отгораживают территорию возле «Старбакса», отведенную под строительство очередного торгового центра или офисного здания. На эту самую