Мельница ангелов - Андреас Грубер

— С тех пор как моя мать оставила нас и вместе со своей подругой переехала в Амстердам, чтобы там открыть магазин ароматических масел, скульптур и деревянных марионеток, я осталась с отцом… прошло уже шесть лет.

— Татьяна, пожалуйста! — попытался урезонить ее Хогарт.

Она отмахнулась.

— Возможно, от матери мне досталась жажда творчества. Уже в детстве я знала, что хочу добиться в жизни большего, чем, например, работать секретарем в офисе. Вы наверняка можете понять это чувство, когда внутри горит желание делать что-то продуктивное, воплощать идеи, создавать вещи, которых иначе просто не существовало бы.

Боман улыбнулась. Наверняка она не впервые слышала такие восторженные слова от подростка.

— Мой отец механик, он реставрирует ретроавтомобили, — продолжала Татьяна. — В каком-то смысле он тоже творческий человек, но есть разница, если вы понимаете, о чем я.

— Татьяна! — Хогарт схватил ее за руку. — Хватит! — Никогда больше он не возьмет эту девчонку с собой.

— Дайте дочери договорить. — Боман весело посмотрела на Хогарта. — Хорошо, когда молодые люди полны идей и энергии. Большая часть этой эйфории в течение жизни все равно теряется — иногда даже здесь, в академии. Потому что живопись — это тоже ремесло, подобное реставрации ретроавтомобиля: одна треть — вдохновение, две трети — пот. Многие, кто приходит к нам как свободные художники, уходят раньше времени, не выдержав тяжелой работы.

Боман взяла с письменного стола большую фотографию и протянула ее Татьяне:

— Это снимок с прошлогоднего бала академии. В начале осеннего семестра на моем семинаре было двадцать участников. Восемь из них уже сдались.

На фото была запечатлена группа людей самых разных возрастов, каждый либо в костюме, либо в вечернем платье. В центре первого ряда сидела Линда Боман в коктейльном платье на тонких бретелях. Рядом стояла женщина, которую Хогарт знал.

— Это ведь супруга прокурора Хаузера?

Боман удивленно посмотрела на него:

— Вы знаете Фридхельма Хаузера?

— Он… — Хогарт осекся. — Его жена ремонтирует свой автомобиль в моей мастерской.

— Как тесен мир, — усмехнулась Боман. — Ректор Приола наверняка упомянул об этом, ведь он придает этому большое значение: среди студентов есть не только художники по призванию, как я их называю, но и несколько представителей известных семей. Анна Хаузер — как раз одна из них. Она посещает мои курсы уже много-много лет.

Анна Хаузер? Эту женщину действительно так зовут? Теперь он не имел права на ошибку. Главное, чтобы у нее вообще были водительские права.

— У академии хорошая репутация, — попытался он польстить Боман.

— Да что вы! — Она пренебрежительно махнула рукой. — Дело скорее в том, что живопись — это просто увлекательное и притягательное ремесло, независимо от происхождения.

— Как вы пришли к живописи? — прервала ее Татьяна.

— Не хочу вас утомлять, дитя мое, достаточно сказать, что я испытывала такой же порыв, как и вы, но никогда не стремилась к карьере или созданию работ для других, а просто хотела выразить себя. Моя мотивация отличалась от вашей: для меня был важен не сам творческий процесс, а освобождение. Разницу трудно объяснить. В любом случае я изучала искусство, писала диссертацию о Дали, работала ассистентом в академии и к тридцати годам выплеснула из себя все идеи и впечатления, чтобы — как я всегда говорю — стать полноценным человеком. Со временем стремление к живописи угасло, и я все больше и больше посвящала себя студентам.

— Вы почувствовали, что выгорели? — спросила Татьяна.

— Выгорела? — Боман задумалась. — Нет, это не совсем то слово. Скорее, внутри у меня стало пусто. Но пусто — в смысле завершенности. Знаете выражение: рисовать, чтобы жить? К тридцати годам все мои проекты были завершены.

Я исчерпала все темы, которые занимали меня всю жизнь. Как точно сказал Арнольд Шёнберг, искусство рождается не из умения, а из необходимости. А у меня больше не было необходимости рисовать. Осталась лишь возможность передавать накопленный опыт студентам — в лекциях, семинарах, курсах и практических занятиях.

Хогарт по нерешительному взгляду Татьяны понял, что она не знает, стоит ли задать вопрос или нет, но Боман избавила ее от сомнений:

— Спрашивайте.

— Я не уверена… но мне кажется, вы чувствуете легкую горечь из-за того, что утратили эту внутреннюю необходимость рисовать.

Боман рассмеялась, и в ее смехе Хогарт услышал, что в этой женщине нет ни капли горечи, несмотря на то что ей предстояло провести остаток жизни в инвалидном кресле.

— Горечь — неподходящее слово, — ответила Боман. — Но вы уловили тонкий нюанс, который мало кто замечает во мне. Даже если на первый взгляд это не так очевидно, я человек, который с трудом доверяет другим. Я не люблю идти на компромиссы и привыкла все подвергать сомнению — что тоже создает немало сложностей.

— Но если что-то не подходит, от этого нужно избавляться, — согласилась Татьяна.

— Разумеется. Многие мои коллеги — одинокие, замкнутые художники — таскают с собой все свои воспоминания и переживания и в конце концов уносят их в могилу. В этом смысле я — скорее исключение для академии.

Татьяна улыбнулась:

— Думаю, мы бы с вами поладили.

Боман подмигнула ей:

— Наверняка.

Хогарт был впечатлен не только потому, что познакомился с такой уверенной в себе женщиной, которая могла открыто и непринужденно говорить о себе с незнакомцами, но и потому, что заметил в Татьяне совершенно новую сторону. Сейчас, когда он смотрел на нее, она была больше чем просто басистка с пирсингом, которая играла в панк-группе, тренировалась с боксерской грушей и ездила на мопеде. Внезапно она показалась ему по-настоящему взрослой.

На мгновение воцарилась гробовая тишина. Линда Боман взглянула на настенные часы. Ее время почти истекло. Она вопросительно посмотрела на обоих, но больше обсуждать было нечего. Наконец Боман направилась к двери, словно провожая гостей, но стук снаружи остановил ее.

В кабинет вошел молодой человек.

— Почта, — коротко пробормотал он и положил преподавательнице на колени стопку писем и брошюр.

Сверху лежала сложенная утренняя газета. Фотография главного врача Абеля Островского и заголовок о жестоком убийстве напомнили Хогарту, зачем они вообще здесь. Появление парня пришлось как нельзя кстати.

Хогарт указал на газету:

— Ужасная история.

Боман вопросительно посмотрела на него, затем развернула газету и прочитала заголовок.

— Якобы Островский был одним из лучших нейрохирургов, — добавил Хогарт, но на ее лице не отразилось ни малейшей реакции.

— Мир стал жестоким, — сказала Линда Боман, — но, будь он прост и ясен, искусства бы не существовало. — Она снова сложила газету и пожала им руки. — До свидания.

Когда они шли по коридору к выходу, Хогарт косо