Коррида с предателем - Ирина Владимировна Дегтярева

— Тот немец жил в доме, где и моя подруга. Звали его как-то странно. — Мария Ильинична задумчиво с хрустом подвигала во рту вставной челюстью. — Что-то вроде банта или погона.

— Бант? — переспросил Тихонов и, прикинув, какие у немцев бывают имена, сообразил: — Может, Аксель?

— Нет, как-то иначе. Но очень похоже. Мальчишка все бегал к нему в гости. А в ту ночь… Так сильно бомбили, наши войска прорывались в город. Я вышла из подвала, чтобы сбегать домой и забрать кое-какие вещи. И видела, как Толик садился в машину с этим Анкэлем.

— Как вы сказали? Анкэль?

— Не помню. Может… — смутилась Мария Ильинична. Она произнесла и тут же забыла.

Кроме истории с этим ночным отъездом, Глазова ничего вразумительного рассказать не смогла. Тихонов еще немного поговорил с ней об Иванке. Потом, спохватившись, уточнил:

— Марья Ильинична, а вы не помните, какая у немца форма была?

— Серо-зеленая. Простенькая такая, невзрачная. Да такая же как у всех этих чертей, — с укором сказала Глазова и вспомнила: — У него фуражка белым кантиком по краю отделана.

Плигин не знал подоплеки дела, которое ведет Тихонов, но, когда они вышли на улицу и остановились в тени огромной старой липы, Егор заметил:

— Общевойсковая форма. Пехота. Ваш мальчишка чем-то привлек армейского офицера, если этот тип Анкэль Ланге за ним на машине приехал… Только этому мальчишке сейчас около шестидесяти? — Он, очевидно, хотел узнать больше.

Однако Сергей, закурив, сказал о другом:

— Егор Дмитрич, я бы хотел сегодня же улететь в Москву. — А про себя подумал, что Анкэль не простой офицер пехоты, а, скорее всего, военный разведчик, если судить по его поведению.

Через несколько часов, ближе к вечеру, самолет вылетел из Львовского аэропорта. Тихонов глядел через иллюминатор на зеленый город, расположенный в низине, с Цитаделью на взгорье, в которой во время войны немцы устроили еще один концентрационный лагерь — для военнопленных. На стенах камер после войны было найдено множество нацарапанных надписей: «Здесь умирали с голоду русские пленные тысячами 22.1.1944».

Освобождение города и лагерей, этого и Яновского, произошло летом 1944 года, ровно через полгода после того, как отчаявшиеся люди сделали эту надпись…

Сидя в кресле самолета, прикрыв глаза, Тихонов держал в руках дурацкую гясову лямпу, считая ее глупой покупкой, испытывая неловкость и ругая Плигина. Тот, наверное, разыграл майора из Москвы.

1944 год

Мины уже падали в центре Львова. С сочными шлепками в пропитанную дождями землю, гулко в старинную мостовую, срывали железо с крыш домов. Горожане прятались по подвалам развалин, бывших когда-то четырехэтажками. Расщепленные осколками липы робко отцветали. Лето 1944 года перевалило через половину. На улицах Львова пахло мокрыми от дождя липами, землей, гарью и переменами…

Город, сильно укрепленный за три года немцами, замер в ожидании. Но мощные ливни, как на беду, настолько развезли подъезды к городу, что это существенно затруднило подход советских танков. Тем не менее до полного освобождения Львова оставалась неделя. И все ждали…

Жители, не успевшие уйти в начале войны из города, ждали возвращения советской власти, а те, кто остался намеренно и неплохо жили при немцах, получая карточки на питание, учрежденные захватчиками, ждали, что наступление русских вот-вот захлебнется.

А в Яновском концентрационном лагере уже никто и ничего не ждал. Там, поставив в круг сорок музыкантов-заключенных, фашисты заставили их играть и… умирать под музыку. По одному их загоняли в центр круга и, велев раздеться, расстреливали на глазах товарищей. К небу возносились надрывные, трепещущие голоса скрипок, сплетаясь с вскриками музыкантов, падавших на землю от пистолетных выстрелов.

Музыка сопровождала пытки и казни на протяжении всех трех лет существования лагеря. Здесь не было крематория и камер смерти — лагерь считался трудовым, но трудились там только фашисты над изобретением новых, все более изощренных пыток и казней. Неподалеку от лагеря проводились массовые расстрелы. Почва пропиталась кровью больше чем на метр.

Горожане знали об этом страшном месте и опасались даже ходить мимо. Толя Кондратюк тоже слышал и о расстрелах, и о зверствах фашистов на Украине. Но он считал, что война войной, а образованные люди нужны при любых режимах. Анатолий усиленно штудировал учебники, зубрил немецкий все три года оккупации. Он был довольно смышленым парнем.

Жил у тетки, своей дальней родственницы. Гостил у нее, когда началась война. Пришлось остаться на Украине. Его отрезало от дома и родителей. Он не получал от них никаких вестей и подозревал, что никого в живых не осталось. Тетка Иванка не позволяла писать писем. И он смирился, оставшись один. Рассчитывать мог лишь на себя и на тетку.

Иванна работала официанткой в ресторане, куда пускали только немцев и их гостей. В ресторанах Львова в то время, когда загибались от голода люди в блокадном Ленинграде, звякали посуда из хорошего фарфора и хрустальные бокалы, звучали смех и пьяные немецкие песни нацистов, играла музыка, отдаваясь, как эхом, в Яновском лагере смерти, где под те же мелодии отчаявшиеся, измученные до предела люди сами лезли в петлю — комендант распорядился поставить виселицу для такого рода добровольцев…

Однажды, еще в прошлом, 1943 году, Толя уговорил тетку взять его в ресторан. Хоть одним глазком взглянуть, как веселятся немецкие офицеры. Она провела его через служебный вход на кухню под недовольным взглядом повара Миколы Васильевича. Высокий, слишком тощий для своей профессии, он нависал над плитой вопросительным знаком. Анатолий много раз видел его выходящим утром из комнаты тетки и потому грозный взгляд Миколы проигнорировал.

Анатолий спрятался за тяжелой красной бархатной портьерой, отгораживающей обеденный зал от служебного коридора, по которому сновали официанты. Аромат еды возмутительно щекотал нос. Все-таки досыта Толик не ел, а растущий молодой организм требовал свое. В животе бурчало.

Играла музыка. На маленькой полукруглой сцене, чуть приподнятой над основным залом, стоял рояль, и сутулый очкарик, низко склонившись над клавишами, играл немецкие популярные песенки так сосредоточенно и напряженно, что у него стекал пот по вискам. Он хорошо знал о судьбе своих собратьев-музыкантов — они слышали не аплодисменты, а стоны и вопли, сопровождающие пытки. Поэтому очкарик старался врасти пальцами и всей своей сутулой фигурой в рояль, быть незаметным, насколько это возможно.

По ночам в городе отключали свет, а тут сияли люстры, белели скатерти… За столиками сидели офицеры и некоторые местные из городской управы. Немцы во Львове опирались на меньшинство — украинцев,