Разящие огни грехов - Гера Фотич

– Папа, я же не пью!

– Давай, боец, – настаивал Сомов, – на передовой пригодится! А то будешь там как белая ворона…

– Налей мне! – отвлекла его Ольга, протягивая свой фужер. – Что-то не хочется мне шампанское пить сегодня.

Сомов плеснул ей крепкого домашнего напитка. Затем поставил графин на место, повернулся назад, где чернел пластиковый корпус магнитофона, нажал на клавишу. Из динамиков полилась песня:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой…

Отставной подводник встал, к нему присоединился Косых.

Глядя на мужчин, примеру последовали и женщины.

Посмотрев на деда, нехотя, недовольно вздохнув, поднялся Фома.

Алексей не садился, накладывая себе салат. Затем поставил тарелку на стол и вытянулся, расправив худые плечи, ожидая дальнейшей команды отчима, глядя на него через толстые стёкла с большими диоптриями.

– Давайте за нашу победу! – торжественно произнёс Сомов, когда песня закончилась, и вытянул руку с наполненной стопкой.

Все стали чокаться с ним, затем стоя пить.

Алексей налил себе компота и тоже потянулся фужером, успел чокнуться.

Сомов сделал музыку тише и сел, снова принялся за еду. Все последовали его примеру.

Опять зазвучали вилки и ножи.

Косых, отложив пустой металлический шампур в сторону, взял новый шашлык, восхищался вслух:

– Ну, Алексей, ну мастер! Такого мяса я и не помню когда ел!

Сомов, приобняв приятеля, дружески похлопал того по плечу:

– Заходил бы к нам чаще, мы бы тебя и другими деликатесами порадовали! – сладко улыбнулся жирными губами. – А как тебе была с утра освящённая самогоночка из подворья батюшки?

– Хороша, – улыбался Павел Иванович, закусывая запечёнными баклажанами, – но кальвадос лучше! Он яблоками отдаёт, мягонький, чувствуется что-то своё, родное.

– Так я же его вот этими руками делаю, – Сомов показал над столом мозолистые широкие ладони, – ничего лишнего! Сбраживаю сок и перегоняю. Красную рыбку попробуй – сам солил…

Соня продолжала тыкать вилкой в капустные листья, украдкой с завистью посматривала, как мужчины наслаждаются мясом. Повернулась к сыну. Увидела, что тот пытается откусить шашлык с шампура, забеспокоилась:

– Фомушка, ну как же ты ешь? Я же тебя учила! – взяла у сына вилку и аккуратно сняла мясо, затем стала резать его ножом и отправлять кусочки сыну в рот: – Вот так надо! Нож в правой, вилка – в левой!

Заметив, что сын пережёвывает не торопясь, быстренько отправила несколько кусочков себе в рот. Увидела, что Алексей с лукавой улыбкой смотрит на неё, кивает. Приблизив голову, стрельнув бровями, тихонько спросил:

– Ну как?

Соня смущенно покраснела:

– Я только попробовала! Очень вкусно!

Сомов сидя поднял очередную стопку:

– Давайте выпьем за нашего героя, чтобы он с победой вернулся домой!

Все снова стали чокаться.

Неожиданно раздался пронзительный вой из-под стола, громкий точно сирена.

Женщины подскочили от неожиданности, расплёскивая спиртное.

Мужчины поставили стопки, разом наклонились вниз.

Домашний кот Чарли сидел под столешницей, упёршись головой в ножку стола, и, открыв пасть, надрывался что есть мочи.

– Фу ты чёрт, Байден, напугал! – возмутился Сомов, легонько пнул животное ногой. – Иди отсюда!

Но Чарли не пошевелился, продолжал трагически выть не переставая.

Ольга отодвинула стул и, наклонившись, взяла кота на руки, стала гладить:

– Ну что ты, милый! Болит чего? Сейчас пройдёт! – понесла Чарли в дом.

Остальные снова сели, продолжили трапезу.

Мужчины подняли поставленные стопки, молча выпили.

Сомов снова налил кальвадоса себе и Косых, предложил тост за предстоящее победное наступление…

Соня переключилась на горячую картошку с маринадами.

Фома продолжал прихлёбывать из стакана компот, прижав его к лицу, посматривал на Алексея. Тот, положив приборы на стол, с беспокойством поглядывал то на выпивающих мужчин, то на проход в дом, куда скрылась мать. Ещё немного подождав, он тихо встал и направился за ней следом.

Фома допил компот и тоже вышел из-за стола, решил пойти к себе в комнату. Проходя через кухню, заметил бабушку Олю с сыном. Они стояли обнявшись. Фома юркнул за буфет.

– Разве ты не понимаешь, мама, – с ласковым волнением говорил Алексей, голос его дрожал, был плаксивым, как у ребёнка, – как я могу отказаться, мне жизни не будет здесь… На другой берег озера, что ли, перебраться? А как же я без тебя? Я так не смогу… я боюсь, мне страшно, мамочка…

– Миленький мой, горемычный, – бабушка быстро сняла с шеи старинную серебряную ладанку на шнурке и через голову одела сыну: – Господь убережёт тебя, родненький, Господь не допустит… Эта иконка намоленная, ещё родитель мой носил…

Бабушка задрожала всем телом и, склонив голову на грудь сыну, тихо заплакала.

Фома неожиданно понял, о чём идёт речь, почувствовал, как волна нестерпимой щемящей жалости и детского пронзительного возмущения поднялась в душе. Он реально представил Алексея среди развалин и окопов, которые каждый день показывали по телевизору, увидел его бледное испуганное лицо в очках, худую сгорбленную фигуру, разбросанные взрывом дырявые кастрюли. Сердце сжалось от пронзившей болезненной тревоги, слёзы брызнули из глаз, и не в силах скрываться, он выскочил из засады. Кинулся к дяде, обнял, почти повиснув у того на шее:

– Лёшик, миленький, не надо никуда уходить! Оставайся с нами, если хочешь, мы с мамой заберём тебя в Турцию. Ну, пожалуйста! Не ходи!

– Что ты, что ты, болезный! – заквохтала Ольга, прижимая Фому одной рукой, а второй быстро смахивая передником собственные слёзы, стала гладить внука по волосам. – Мы не о том, не о том…

Неожиданно грузной походкой, слегка покачиваясь, на кухню зашёл Сомов, увидел жену с пасынком и внуком:

– Чего это вы здесь спрятались, отдельно попрощаться решили? У нас общие проводы за столом!

При появлении отчима Алексей вздрогнул от неожиданности, расцепил руки Фомы и взял в свои ладони, стал поучительно наставлять низким глухим голосом:

– Это долг каждого мужчины, понимаешь! Защищать нашу Родину! Вот так… – но в мутных глазах через стёкла очков продолжали ещё стоять предательские слезы.

Бабушка отвела взгляд в сторону, начала громко со стоном высмаркиваться в фартук.

Сомов перевел на неё внимательный взгляд, сдвинул брови, громко искусственно откашлялся, стараясь заглянуть в глаза жены. Но та, не поворачиваясь, боком прижалась к столешнице, стала сметать оставленные хлебные крошки в морщинистую старческую ладошку.

Тогда Сомов посмотрел на внука и покачал головой:

– Не забудь, что у нас перед заходом солнца спуск флага!

Фома оторвал взгляд от бабушки. Яростное праведное возмущение переполнили его маленькое сердечко. В голове застучало. Он почувствовал, как внезапная боль сводит веки, обернулся к деду и попытался смотреть ему в лицо. Но оно расплывалось точно в тумане, и он закричал в это размытое веснушчатое розовое пятно с чёрточками:

– Это всё