Ночь пяти псов - Чхэ Ёнсин

мое лицо распухло, ноги окоченели, я не могла больше стоять и собралась отойти от окна. Помню, подумала, как славно было бы погреться у камина, читая «Маленькую принцессу», но в тот момент ворота открылись, и во двор вошли трое: мужчина, женщина и мальчик, державшийся на два-три шага позади взрослых.

Я смотрела с раскрытым от изумления ртом: над головой мальчика был отчетливо виден сияющий круг. Сначала я подумала, что виновата влага, оставшаяся в глазах, потерла их рукавом, но ореол не исчез — ты был похож на изображения Иисуса или Будды в религиозных календарях.

Я бросилась к входу и распахнула дверь. Встряхивая головой и топая ногами, ты счищал с себя снег; услышав, как открывается дверь, ты повернулся ко мне. Ореола уже не было. Наши взгляды встретились, и в твоих глазах я увидела свое отражение. Никогда раньше я не была такой красивой, какой увидела себя в твоих глазах.

С того дня ты жил вместе с нами. Спал в общей спальне, ел за общим столом, но, как я говорила, не был одним из нас — просто твои родители получили работу в приюте. Но даже если бы ты оказался круглым сиротой, для меня ты все равно был бы особенным: пусть всего лишь на миг, но я видела нимб над твоей головой.

С твоим появлением моя жизнь изменилась. По утрам я любила поспать подольше и не успевала умыться до завтрака, но теперь просыпалась первой, приводила себя в порядок, даже причесывалась перед тем, как сесть за стол. Вела себя примерно, больше не пререкалась со взрослыми и не огрызалась на чужие слова.

Я не заставляла себя меняться — все улучшалось само по себе. Наша мрачная обитель, где предыдущие девять лет я жила, не чувствуя человеческого тепла, но ощущая лишь холод и одиночество, неожиданно стала уютной. Меня больше не злил слабый напор воды в душе, не раздражала скрипучая железная кровать, не вызывала отвращение дорога в школу, по которой мы ходили строем, из-за чего все посторонние сразу понимали, что мы из приюта. Даже постылая молитва перед едой приносила теперь удовольствие, что уж говорить обо всем остальном. До сих пор помню те строки: «Хлеб есть небо. Как небо не принадлежит никому одному, так и хлеб должен быть разделен между всеми»[5].

Я помню, как впервые сев за наш стол и услышав молитву, ты пробормотал, что она очень красива. Как только ты это сказал, рот мой словно наполнился сладостью. Позже я не раз размышляла, не испытываешь ли ты похожее чувство, когда произносишь слово «красивый». Иначе зачем использовать его так часто? Для тебя красивыми были не только действительно красивые вещи — так ты называл и те, которые были полной противоположностью красоте. Красивыми ты считал и молитву, и сборник нот, и математическую формулу на доске, и даже расписание занятий в новом семестре.

О чем я говорила до этого?.. Ах, да, о молитве. Я рассказывала о молитве, которую мы читали перед едой, и опять отвлеклась. Ты назвал ее красивой, и я не возразила, потому что это был ты, но сама я ее не любила. Особенно, когда произносила ее в Рождество перед незнакомцами, наряженными в костюмы Санта-Клаусов и приносившими большие мешки с подарками — каждый раз мне казалось, что я выпрашиваю подарок, и мое лицо пылало от стыда. Однажды я сказала об этом директору приюта, и он отчитал меня за скверные мысли, но я и сейчас думаю точно так же. Эта молитва подходит только тем, у кого много еды, и есть, чем делиться с другими. Но мы, сироты, не могли ничем поделиться. Нас содержали за счет налогов и благотворительности, которых едва хватало для выживания. Разве такая молитва в наших устах не звучала нелепо?.. Но все это стало неважно, когда в моей жизни появился ты. Мой прежний черно-белый мир расцвел разноцветными красками, и теперь мне не было дела до глупой молитвы.

Я хотела быть рядом с тобой, совсем близко. Так, чтобы слышать твое дыхание, чувствовать твой запах. Но я не могла этого сделать. Хотя ты был старше всего на год, приблизиться к тебе было труднее, чем к взрослым. Ты во всем отличался от остальных детей: иначе смотрел, говорил и поступал по-другому. Меня это не удивляло — будь ты обычным, нимб не засиял бы над твоей головой. С тех пор я его больше не видела, но ни разу не усомнилась, ни разу не подумала о возможном обмане зрения. Даже ребенком я понимала, что ты из тех, кто превыше всего ставит поиски истины. Маленький святой, встающий на заре, часами преклоняющий колени в молитве, не прикасающийся к мясу, сторонящийся всего грязного и дурного.

Да, ты был похож на Иисуса или Будду, какими их можно представить в детстве. Поэтому я думала, что ты не тот, кто должен мне нравиться, как могут нравиться другие мальчики, а тот, кому следует поклоняться и кого следует боготворить. Если бы не один случай, не выражение твоих глаз, я бы, наверное, так никогда с тобой и не заговорила. В тот день нам устроили медицинский осмотр. Когда дети увидели, что на правой руке у тебя шесть пальцев, началась настоящая травля: все они находили твою особенность отвратительной. Я никогда не смогу забыть, каким печальным стало твое лицо. Не успев подумать, я подошла к тебе и накрыла твою шестипалую ладонь своими руками. Я всего лишь хотела прогнать печаль с твоего лица, но в тот самый момент почувствовала, как в груди у меня потеплело и начало что-то таять. Вся моя скорбь, вся скорбь ребенка, оставшегося без родителей, вся полностью, без остатка — о, Боже! — вся она растаяла, словно масло на теплом хлебе. И тогда я поняла. Поняла, что шесть пальцев на твоей руке — не уродство, а знак исключительности. Поняла, что ты действительно такой же, как Иисус или Будда.

Я знала, что не ошиблась. Когда заболела и лежала с высокой температурой целых три дня подряд, ни одно лекарство не помогало, и было так плохо, что казалось, смерть совсем близко, я из последних сил добралась до комнаты, где ты спал вместе с другими мальчиками. Я приложила твою руку к своей пылающей голове, и жар скоро ушел. Я настолько глубоко верила, что твое прикосновение меня исцелит, что действительно произошло чудо. Вера меня спасла.

Не подумай, что я легковерная. Сколько себя помню, я все