Пуля от Ван Гога - Алексей Викторович Макеев

– Лично ни с кем, но вот Леночка… Елена Рябова мне известна по ее книгам. Она популяризатор искусства, пишет об истории живописи, и некоторые из ее работ я читала. В том числе самую первую, про живопись на космическую тематику, эта книга сейчас стала настоящим раритетом, если так можно выразиться.

– Елена Владимировна в порядке? Нельзя не заметить, что убийство Святского ее сильно потрясло.

– Она раздавлена, – со вздохом произнесла Павловская. – Мы все, признаться, потрясены, но не настолько. Она очень впечатлительная натура.

«Стало быть, с Еленой мне следует побеседовать поскорее, пока она в состоянии общаться», – решил Гуров.

Вопросы закончились, дальнейшая беседа ничего бы не принесла. Павловская на сто процентов именно та, кем ее считал полковник. Должно ли это насторожить? Быть может, она с виду настолько типична, потому что умело маскирует свою истинную природу. Хотя вряд ли. Подобными играми забавляются, наверное, иностранные шпионы, но никак не географички.

Неожиданно Гуров вспомнил, что не задал коронный вопрос. Спрашивать не хотелось, поскольку ответ Павловской грозил превратиться в еще одну лекцию по истории мировой живописи. И тем не менее, подчиняясь необъяснимому внутреннему повелению, Лев Иванович пошел на риск.

– Можете сказать, Ирина Васильевна, если не секрет, какая из картин вам понравилась здесь больше всего?

Она почему-то смутилась.

– Гоген… Сезанн, конечно… Разные работы.

Лекции не последовало, вместо нее наступило неловкое молчание. И опять этот Гоген! Причем влез на первое место перед любимцем Павловской, что само по себе удивительно. «Разные работы», без малейшего намека на конкретику. Странно, очень странно. Неужели ей есть что утаивать от полковника угрозыска? Или она стесняется честного ответа? Гуров вспомнил, как впервые увидел Ирину Васильевну сидящей перед полотном с обнаженными таитянками. Да, скорее всего, ей просто стыдно сознаться в своем интересе к жанру ню. Боится, что люди посмотрят на нее с осуждением, начнут упрекать: «Учительница, а разглядывает картины с голыми людьми! Экая безнравственность!»

Если учитывать, под каким прессингом сегодня находятся учителя, у которых общественность чуть ли не под микроскопом выискивает признаки «аморальности», то опасения Павловской вполне оправданны. Учительнице в силу неписаного морального кодекса ее профессии вообще не положено ходить по музеям, где есть картины и статуи, изображающие нагое тело. Сам Гуров так не считал, напротив, он осуждал ханжество и лицемерие. «Посмотрели бы эти умники на настоящую безнравственность!» – сердито подумал он, припоминая особо мерзкие случаи, с которыми приходилось сталкиваться при расследовании ряда дел. Затем поблагодарил Ирину Васильевну за уделенное время.

* * *

Писательница Елена Владимировна Рябова, отвечая на вопрос о возрасте, сказала, что ей тридцать шесть. Она не отличалась эффектной внешностью, как Дементьева, но по-своему была миловидна. Лицо немного прямоугольное, заостряющееся к маленькому, аккуратному подбородку. Высокий лоб, густые брови с красивым, аккуратным изломом, небольшая россыпь веснушек у переносицы, высокие скулы, толстоватая нижняя губа. Добавляла привлекательности подходившая женщине стрижка удлиненный каскад. Стрижка вытягивала и скругляла контур лица, благодаря чему оно не производило впечатления квадрата.

Длинную жилистую шею обхватывал многорядный темно-синий чокер из нескольких тонких полосок замши с крупной, броской подвеской в виде золотистого пера, прозрачно намекавший на ремесло владелицы.

Сразу бросившееся в глаза Гурову нежно-синее платье обладало широким округлым вырезом горловины, который частично открывал острые выпирающие ключицы, нависавшие над плоской, как африканская саванна, грудью. Верх платья пошит в свободном стиле со спущенной линией плеча и глубокими складками на линии талии, которую перехватывал широкий пояс из той же материи с блестевшей золотом пряжкой внушительных размеров. Благородный блеск пряжки удачно гармонировал с золотым сиянием подвески на шее.

Юбка с расклешением, по ее переду шел разрез, демонстрировавший стройные, мускулистые ноги без колготок, обутые в балетки. Сильные икры указывали на посещение спортзала, женщина определенно следит за собой. Пускай она не победит на беговой дорожке, но наверняка сумеет быстро и незаметно обыскать купе.

– Вы, кажется, пишете книги? – осведомился Гуров. Отнюдь не пустой вопрос, полковнику хотелось услышать, как сама Рябова оценивает свою литературную деятельность.

– Да. Я историк и популяризатор искусства, пишу для широкого читателя. Это не такие серьезные опусы, как у Святского, но просвещать публику тоже необходимо, согласитесь.

– Несомненно, – подтвердил Лев Иванович. – Вы были знакомы с покойным?

– Только с его книгами и картинами. В настоящее время я сижу над биографией Гогена, и работы Олега Тимофеевича мне очень помогают. Большой был исследователь. Такая утрата!

Елена говорила с легкой хрипотцой. Похоже, у женщины перехватывало горло после перенесенного потрясения.

– И вы ни разу не общались здесь, в галерее?

Она вздохнула, втянув голову в плечи.

– Видела его пару раз, в том числе сегодня. Но мне не хватало смелости с ним заговорить. Он такой занятой человек, так что не хотелось приставать со своими глупостями. Уверена, он даже моих книг не читал, я ведь пишу для тех, кто знает об искусстве очень мало или совсем ничего.

На лице Елены неподвижной маской застыло выражение грусти; казалось, что мимические мышцы накачаны миорелаксантом. Разительный контраст с лицом Ольги.

– Что вам известно о его исследованиях?

Дементьева отказалась отвечать на этот вопрос. Резонно допустить, что и впрямь не знала, потому что она ведает организацией выставок, а копание в чужой творческой биографии ее занимает постольку-поскольку. Но Елена только что сказала, что читала книги Олега Тимофеевича, опиралась на них при написании собственных, а значит, должна быть в курсе его научных изысканий. Рябова не стала отнекиваться и юлить.

– Он изучал биографию Ван Гога и, скажу вам, приблизился к архиважному открытию. Некоторые ученые полагают, что Винсент Ван Гог не покончил собой…

– Знаю, – поспешил заверить Гуров. – Говорят, он ранил себя случайно.

Лев Иванович услышал от Алекса версию о самостреле по неосторожности, поэтому хотел сэкономить время, не отвлекаясь на повторение уже известного, но Рябова следом заявила нечто обескураживающее.

– Есть и третья версия, – опустив глаза, тихо произнесла Елена. – Убийство.

«Надо было догадаться! Из тебя старший оперуполномоченный, как из свиньи балерина, – укорил себя Гуров. – Когда есть сомнения в версии самоубийства, мысли об убийстве обязательно придут кому-нибудь в голову».

– Ученых, которые придерживаются версии с убийством, немного, – продолжала Рябова, – и над ними откровенно потешаются коллеги. Но Олег Тимофеевич не боялся насмешек, он не боялся бороться за правду. Даже если эта правда никому не нужна. Вы сталкивались по работе со случаями, когда правда не нужна? Например, убили человека, а его родственникам все равно, поймаете вы убийцу или нет…

– Приходилось сталкиваться, – неторопливо произнес Лев Иванович, слегка удивленный неожиданным сравнением, которое