Ложка меда в канистре бензина - Марина Серова

Глава 5

Кто не может любить, тот не может убить… Откуда это? Не помню, но эта фраза крутилась у меня в сознании и просилась на язык.

Третий час ночи, а мы с Алькой сидим в полумраке ее комнаты, в разных концах широкой кровати, и говорим, говорим… Два раза сгорала свеча перед портретом Олега. Алька вставала, чтоб поставить и зажечь новую, рассуждая об отличии восковой свечи от парафиновой: воск — от пчелы, это дар небес, а парафин — из нефти, то есть не дар, а то, что люди сами вынули из недр земли. Алька признавала только восковые свечи, и желательно освященные в церкви.

Крещенной в православии Алька не была, как не была и мусульманкой, но интересовалась историей и культурой национальностей, к которым принадлежали мама и папа. Впрочем, мусульманские традиции она знала лучше — в работе нужно было.

Мы говорили, если так можно выразиться, о страшной тайне бытия — о тайне смерти. Это странно, если учесть, что вчера здесь, в гостиной, стоял гроб с телом ее мужа, отца ее дочери, человека тридцати восьми лет, жизнь которого оборвалась не в результате болезни или несчастного случая. Олега убили, убили возле квартиры, умер он на руках у жены, которая сейчас, сидя по-турецки на их общей кровати, рассуждает о понимании смерти в разных теософских традициях.

Господи, да о чем это я?! Мне надо, чтоб Алька рыдала, падая на гроб, а потом впала в черную депрессию?! Нет, не надо. Но… это было бы понятно.

— Знаешь, Жень, а ведь Олег должен был умереть именно двадцать третьего августа этого года, — ошарашила меня Алька.

Пока я таращилась, подбирая слова, она торопливо продолжила:

— По совмещению натальной карты Олега с ситуативной, то есть по астрологическому прогнозу на последнюю неделю августа, получалось, что двадцать третье число — пиковый день. Вика говорила, что там кризисный момент. Мне интересно было, а Олежка юморил и чушью считал. Он же в этот день хотел подписать соглашение с турками по поставкам. В Госкомитете по природным ресурсам должна была быть трехсторонняя встреча: наши какие-то шишки из правительства, турки и Олег.

А вот это интересно! Если речь о новой международной структуре, про которую говорил Игорь, то что там Олег подписывать собирался? Притом что по документам фирма принадлежит Альке, у нее право первой подписи всех соглашений, хоть с турками, хоть с марсианами, и по этой причине ей что-то угрожает. Ох, а она об этом знает?

— И даже то, что «Скорая» плелась как черепаха, туда же — кризисный момент, — продолжала Алька, чуть погрустнев. — Я уже потом сообразила, сопоставила, вспомнила, что Вика говорила, как она настаивала…

Опять эта Вика! Но важнее другое — почему «Скорая» была… не скорой?

— Ты думаешь, что «Скорую» кто-то задержал? — осторожно спросила я.

— Из людей — никто, — вздохнула Алька. — Игорь там всех на уши поставил, ну, не сам, конечно, а через республиканский Минздрав. По минутам выясняли — от первого звонка Риммы Ивановны, это соседка с мопсом, до приезда, а она ведь два раза звонила, я помню, орала на весь подъезд.

Я была готова услышать что-то вроде версии о врачах-вредителях, потому что не складывалась у меня общая картина. Кому выгодна смерть Олега? Ответа на этот вопрос у меня нет. Вон даже Игорь сомневается!

Как оказалось, все проще. Когда в кол-центр «Скорой помощи» поступил первый звонок, оператор неверно услышал и записал адрес — дом не девять, а двадцать девять. Какое уж слово напуганная Римма Ивановна произнесла перед «девять», если его приняли за «двадцать»? Может, просто всхлипнула. «Скорая» приняла вызов, бригада выехала, но на улице Гафурова нет дома номер двадцать девять — короткая улица, микрорайон-то элитный. Во время второго звонка оператор был более внимателен, записал и передал правильно. В общем, ничего криминального, просто тот самый человеческий фактор. Или кризисный момент, когда рок формирует обстоятельства, как считает Виктория.

— Женя, вот скажи, ты думаешь, что я — какая-то неправильная… вдова?

Вопрос прозвучал почти жалобно. Алька смотрела на меня с мольбой, и в глазах ее отражалось пламя уже наполовину сгоревшей поминальной свечи. Ответила я честно:

— Я не знаю, что такое «правильная вдова». Но я рада, что в тебе есть силы жить. И — да, ты меня удивила.

Алька подскочила, бросилась ко мне обниматься:

— Жень, я так рада, что ты здесь! Так рада! И я тебя еще удивлю. Завтра познакомлю кое с кем.

* * *

Темным и прохладным утром последнего дня лета я отправилась на пробежку и тренировку. Спала сегодня часа три. Да нет, именно три часа! От Альки ушла в начале четвертого, в половине четвертого, уже лежа в постели в своей комнате, завела будильник на шесть тридцать.

За привычные пять минут добежав до полянки, будто специально для меня подготовленной у озера, остановилась и залюбовалась. Над озером стелился туман, но не плотный летний, когда вода теплее воздуха, а в виде рваной дымки. Рассвет уже наступил, но как-то нерешительно, темнота не сдавалась. Хорошо здесь прыгается все-таки! Лучше только дома, да и то потому, что там зеркало. Ох, надо бы Милусе позвонить! По приезде звонила, а больше так и не собралась. Сама она звонить не будет, мы договорились, что звоню только я. Из любой точки мира.

Делая развороты туловища с одновременными подскоками, увидела на дороге, ведущей к воротам поселка, яркое кислотно-розовое пятно. Ну конечно, развозчик завтраков! Состоятельные люди могут позволить себе покушать готовое, не вылезая из кроватей, под утренние новости. Может быть, и Валеевы что-то иногда заказывают? Хотя сомневаюсь. Лариса Алексеевна готовить любит, а домашние любят то, что она готовит.

Когда я легким бегом возвращалась к поселку, совсем рассветало. Чуть дальше вглубь поселка от будки охраны стоял грузовой электровелосипед с розовой термосумкой на багажнике. А где же курьер?

Нет, удар я не пропустила. Ударила сама — ногой, в развороте, прямым в живот. Чуть смазала. Нападавший отскочил, но не упал. На нем была розовая куртка курьера, плотная, смягчившая удар, лицо закрывала серая балаклава с прорезями для глаз. Приняв стойку, я ждала. Привычный взрыв адреналина и неожиданная ярость — вот дрянь какая, ну, ты мне сейчас все содержимое сумки отдашь за свою наглость! Так, а теперь — серьезно: в руке нападавшего что-то есть, и это не пистолет, иначе бы он не приближался.

Это я не просто