Красный галстук, черный лес - Валерий Георгиевич Шарапов

Зинчук обернулся, посмотрел на вожатого так, будто тот позволил себе какое-то хамство.

— Затянута? Мне кажется, все в меру. Главное — не торопиться. Иначе зритель не поверит.

— Да, но если слишком долго тянуть, зритель устанет ждать развязки.

— Развязка придет в свое время, — ответил Зинчук спокойно. — Когда все будут готовы.

Никифор усмехнулся.

— А если кто-то не готов ждать?

— Тогда он рискует получить удар раньше, чем ожидает.

Пауза. Дети на сцене замерли, не понимая, о чем разговор.

Никифор еще на шаг приблизился к тренеру.

— Знаете, Евгений Михайлович, в хорошем спектакле важна честность. Если актер обещает что-то в первом акте, он должен выполнить это во втором. Иначе публика разочаруется.

Зинчук повернулся к вожатому.

— Согласен. Но актер не может выйти на сцену без костюма. Сначала костюм, потом выход. Иначе это будет не спектакль, а кривлянье.

— А если костюм уже готов?

— Тогда покажите его. Чтобы все убедились, что он настоящий, а не картонный.

Никифор скрестил руки на груди.

— Костюм настоящий. Но я его не покажу до премьеры. Иначе не будет никакого сюрприза.

Зинчук холодно усмехнулся.

Валя сидела неподвижно и внимательно слушала. Она хорошо чувствовала напряжение, которое висело над сценой, густое, как дым.

Никифор помолчал. Потом сказал тихо:

— Знаете, Евгений Михайлович, я всегда считал, что в театре главное — доверие. Если его нет, спектакль не получится.

— Доверие строится на честности. А честность — это когда обе стороны показывают карты.

— Я покажу свои карты. Но сначала хочу увидеть, что на столе лежит что-то реальное. А не фантики.

Зинчук с пониманием посмотрел на него долго. Потом повернулся к детям.

— Ладно, мушкетеры, продолжаем! Д’Артаньян, выходи! Поединок начинается! Опускаем веревку! Вентилятор!

С потолка опустилась крепкая веревка с привязанным к ней гимнастическим кольцом. Маленький и худенький Д’Артаньян схватился за кольцо, веревка приподняла его на метр, включился вентилятор, голубой плащ мушкетера заколыхался, и создалось впечатление, словно мальчик парит по воздуху навстречу приключениям и подвигам…

Никифор сошел со сцены. Лицо у него было напряженным, губы сжаты. Что-то здесь было не так. Репетиция продолжалась, но Валя уже не следила за сценой. Она смотрела на Никифора и Зинчука. Оба стояли по разные стороны зала, не глядя друг на друга. Напряжение между ними не исчезло. Оно росло.

* * *

Валя вышла из зала тихо, но Никифор ее заметил. Догнал в фойе.

— Валентина, подождите.

Она обернулась. Он стоял в шаге от нее, лицо блестело от пота, глаза быстрые, взволнованные.

— Вы… вы слышали наш разговор?

— Какой разговор?

— С Евгением Михайловичем. Про спектакль.

— Слышала.

Никифор поправил очки на переносице.

— Это… у нас с ним часто стычки. На фоне драматургии. Он классный фехтовальщик, в составе сборной СССР полмира объездил. Но с детьми он не умеет. Я пытаюсь объяснить, что детям нужна свобода, а он…

Валя остановила его насмешливым взглядом.

— Вы же не это хотели мне сказать.

Никифор замолчал и кивнул.

— Это так заметно?

— Да.

Он помолчал. Потом спросил тихо:

— Можно я вас провожу?

Они вышли из клуба. Небо снова затянуло тучами, воздух был влажный, душный. Никифор шел рядом, молчал. Руки в карманах, плечи поданы вперед.

Дошли до домика. Валя остановилась на крыльце.

— Спасибо. Я дошла.

— Да. Конечно.

Он не уходил. Стоял, смотрел на нее.

— Спокойной ночи, — сказала Валя.

— Спокойной.

Она зашла в свою комнату, закрыла дверь. Не включала свет, хотя было уже темно. Подошла к окну, хотела задернуть шторы — и замерла.

Под деревом стоял Никифор. Смотрел на ее окно.

Валя открыла створку.

— Джон, почему вы не уходите?

Никифор вздрогнул. Будто что-то в нем сломалось. Лицо исказилось, он будто таял под редкими каплями дождя. Подбежал к окну.

— Мне надо вам сказать…

Голос сорвался. Он замолчал, потом снова, обрывками:

— Я помню вас… вы были добрая… я тогда не смог… но теперь… теперь я боюсь… они… они меня…

Слова не складывались. Он хватал ртом воздух, будто тонул.

— Можно я войду? Пожалуйста…

Валя не успела ответить. Никифор уже подтянулся на раме, перемахнул через подоконник, влез в комнату. Мокрый, жалкий, дрожащий. Что-то хотел произнести спокойно и отчетливо, но не смог. Его дрожащие губы шептали что-то несвязанное:

— Вы меня тогда… я помню… вы пели… и я думал… если бы вы знали… я хотел вам… но нас увезли… и я боялся… всю жизнь боялся… а теперь…

За окном сверкнула молния, затем раздался оглушительный гром. Ливень обрушился на лагерь с новой силой.

Никифор сжал голову руками.

— Я думал, что стану другим… я пытался… Но это сидит во мне до сих пор… понимаете? Я ненавижу себя. Я презираю… И знаю, как это страшно…

Он вдруг всхлипнул согнулся, скукожился весь и приник мокрой головой к груди Вали. Грайва, ошарашенная внезапным поступком вожатого, просто окаменела. Не зная, куда деть руки, она оперлась о спинку стула. Потом коснулась рукой мокрых волос Никифора, словно хотела его погладить.

— Вы мне так нравились тогда, — шептал вожатый. — Я потом много лет вспоминал вас… наши встречи… Я был готов вам все рассказать. Чуть-чуть оставалось… Но вы сдались. Вы меня бросили…

Валя снова коснулась его головы, провела ладонью по его щеке.

— Джон, остановитесь… Дышите… Выговоритесь, но медленно… Я вас слушаю.

Он приподнял лицо, посмотрел на нее. Глаза его были полны отчаяния.

— Этот страх… из-за него вас ненавидят…

Он еще раз разомкнул губы, силясь что-то добавить, но не решился, резко развернулся и рванулся к окну. Выпрыгнул наружу под дождь, под молнии, в темноту. И сразу же исчез. Только шум дождя и раскаты грома.

Валя стояла у окна и смотрела на мокрые следы на полу. И думала о словах, которые он не смог произнести.

Глава 19

Лиловый укус

Максим подтягивался на перекладине. Раз, два, три… десять, одиннадцать. Мышцы горели, но он не останавливался. Двенадцать, тринадцать.

— Отличная форма, товарищ следователь!

Туманский спрыгнул на землю, обернулся. Шевчук шел по дорожке, улыбался натянуто.

— Спасибо, — буркнул Туманский, вытирая лоб ладонью.

Директор остановился рядом, руки за спиной.

— У меня в вашем возрасте уже одышка была. А вы — молодец.

Туманский посмотрел на него.

— Когда родителям сообщите?

Улыбка Шевчука потухла.

— О чем?

— Ну не о вашей одышке, конечно же. О пропаже детей. Или вы думаете, родители будут спокойно ждать возвращения детей до конца августа?

Шевчук отвел взгляд.

— Ну… мы же не хотим раньше времени поднимать панику. Вдруг они найдутся.

Туманский начал с многозначительным видом потирать ладони.

— У меня