Люди за спиной. Том 1 - Александра Маринина

Настя выбралась из постели, стараясь не потревожить крепко спящего Алексея, прихватила халат и устроилась в гостиной, где стоял ее компьютер. Сна все равно нет, чего попусту время терять? Достала телефон и блокнот, в котором делала записи, сидя в кафешке, выгрузила в компьютер фотографии, сделанные в театре «Окраина», стала рассматривать на большом экране. Может быть, на групповых фотографиях есть кто-то, чей портрет отсутствует на стене? Почему именно возле этих снимков с премьер, репетиций и прочих событий загадочная Людмила вспоминала о доме? Работа муторная и кропотливая для человека с самой обычной зрительной памятью, но сделать ее нужно.

Спектакль «Волки и овцы», финальные поклоны. На авансцене человек двадцать. Проверить каждого. Результат: все идентифицированы.

Спектакль «Веселый четверг», который так нравился Людмиле, монтировочная репетиция. В кадре четыре актера, режиссер, помреж, два рабочих сцены. Один из рабочих нашелся в галерее портретов с соответствующей подписью, второго Настя не обнаружила. Выделила его лицо, увеличила, отправила в папку.

Спектакль «Кантилена», премьера. На авансцене весь актерский состав плюс режиссер, автор музыки, художник по свету, художник по костюмам, художник по декорациям. Все идентифицированы.

Спектакль «Гамлет», репетиция в «выгородке»…

Спектакль «Не поддавайся!», застольная репетиция, на которой пьесу читают по ролям, уточняют реплики, согласовывают изменения в авторском тексте…

Еще одна фотография, подписанная «Премьера „Кантилены“. Мы это сделали!». Снимали не на сцене, а где-то в просторном помещении, судя по барной стойке на заднем плане – в театральном буфете. Актеры в сценических костюмах, остальные – кто в чем, все с бокалами в руках, лица радостные, улыбки сияют. И снова – каждое лицо по очереди. Теперь Насте было уже не так трудно, многих она успела запомнить, не нужно было отсматривать галерею каждый раз. Вот и молодой режиссер Юрий Дебор, лицо немного смущенное, взгляд застенчивый. Рядом с ним стоит миловидная рыжеволосая девушка в джинсах и длинной яркой тунике с воланами. Ее лица в портретной галерее не отыскалось. Увеличенное фото отправилось в папку.

Прогоны, генеральные репетиции, техническо-постановочные, световые, монтировочные, танцевальные…

В пятом часу утра Настя выключила компьютер. В папке «неопознанные» оказалось двенадцать фотографий. Глаза слезились, спина болела, голова отказывалась выстраивать мысли последовательно и логично. Зато теперь, кажется, удастся заснуть.

* * *

Ночь перед полетом в Крюковск Барби провела без сна. Почему-то вспоминалось, как год назад сестра сообщила о смерти отца. Точно так же, не позвонила, а написала в мессенджере. И Барби, как и сегодня, была в тот момент в театре, работала. Почему-то в памяти ярко отпечатался момент, когда…

…Она краем глаза заметила всплывший на экране телефона банннер, не успела прочесть, но сразу отчетливо поняла: папа. Всё. Несколько следующих минут совершенно смазались в сознании, она пыталась купить билет на самолет, но не попадала пальцем в нужные места экрана, ничего не получалось, ее трясло, кто-то помог с билетом, кто-то влил ей в рот коньяк, Барби даже не могла вспомнить, глоток или целых полстакана…

Минут через пятнадцать она смогла справиться с собой и позвонила сестре.

– Я вылечу сегодня в двадцать сорок.

– Встречу, – коротко ответила Ульяна. Голос сухой, деловой, без эмоций.

– Как ты вообще?

– Сообразно обстоятельствам. Неделю готовилась. Так что не в хлам. Но тяжко, конечно. Ладно, пока, увидимся.

Неделю готовилась. И Барби тоже готовилась всю неделю, пока отец находился в реанимации. Но все-таки надеялась, что обойдется. Как глупо, о господи, как же глупо! Отец еще с тех пор, как стал начальником полиции Крюковска, областного центра, почти не бывал в городской квартире, предпочитал жить за городом, в собственном доме, который построил в Озерове, где семья Яскевичей жила много лет и где родились Ульяна и Варя. В холодное время любил топить камин, дрова всегда колол сам, сделал что-то не так, поранился. Поленился обработать ранку как следует, думал, сама заживет. Когда началось нагноение, занялся самолечением, как испокон веку привыкли делать русские мужики. Жена настаивала на поездке хотя бы в травмпункт, он посылал ее, как нынче выражаются, «по пешеходному адресу». В итоге попал в больницу с высокой температурой и абсцессом, а уже в стационаре заразился ковидом и из больницы больше не вышел.

Может, все было и не так. Кто знает? Ульяны там не было, все известно только со слов жены отца, а эта сучка и соврет – недорого возьмет. Когда Ульяна узнала, что отец в больнице, его уже перевезли из их родного райцентра Озерова в Крюковск и положили в ковидное отделение, куда никого не пускали. Сестра разговаривала с ним один раз по телефону, и он, кашляя и задыхаясь, пытался посмеиваться и уверять, что все путем и ничего страшного. К вечеру того же дня его забрали в реанимацию.

«Мне больше некому доказывать, что я не хуже и тоже достойна любви», – пронеслось в голове у Барби. Странная мысль. Не новая, конечно, но какая-то неуместная.

Тогда, год назад, она летела в Крюковск в полупустом самолете. Соседей у Барби не было, она подняла ручки кресел и устроилась, вытянув ноги и подсунув под спину свернутую куртку. Ей было всего двадцать семь; когда им много лет назад сообщили о смерти матери, она ничего не почувствовала, потому что покойную почти не помнила, а больше никого из близких провожать не доводилось, и Варвара удивилась сама себе, когда обнаружила, что может думать о работе. И не только может, но и хочет. Ей казалось, что, когда летишь хоронить отца, мысли должны быть скорбными и тяжелыми, даже готовилась к тому, что, наверное, будет плакать в течение всего полета. Но отчего-то не плакалось. И думалось не столько об отце, сколько об Ульяне.

Сестра на три года старше. Обе девочки были очень похожи друг на друга: курносые, круглолицые, с рыжеватыми, отливающими красным золотом, кудрявыми волосами, крепенькие и ладные, кровь с молоком. Как под копирку сделанные. Обе пошли в отца, крупного, массивного, рыжеволосого. Обе неглупые, учились хорошо. Но почему-то Ульяну, старшую, любили больше. Вернее, отец любил. Потому что мама, как казалось, вообще не любила дочерей, не обращала на них внимания, постоянно уходила в себя, пила какие-то таблетки, полировала крепким алкоголем. Варя помнила только это, Ульяна – чуть больше. Мамы в их жизни не стало, когда старшей дочери исполнилось девять лет, младшей – шесть. Сначала девочкам говорили, что мама заболела и должна до конца жизни находиться в больнице. Она и вправду была