Зеркала и отражения - Игорь Владимирович Москвин

«Этого достаточно», – мелькнуло в голове, а вслух, не поворачивая головы, он велел извозчику: – Жди здесь.

Направился к дому. Поднялся на крыльцо и дважды повернул рычажок, примостившийся у входной двери.

Где-то внутри дома дважды глухо звякнул колокольчик.

Через минуту или две щёлкнул замок. Роман Сергеевич поднёс руку к рычажку, чтобы вновь побеспокоить хозяев.

Дверь отворилась, и в щель высунулась белобрысая голова девчушки лет десяти-двенадцати.

– Хозяин занят, приходите к пяти часам, – протараторила она.

Гурский сунул в щель между дверью и косяком ногу.

– Доложи, что прибыл господин Гурский по важному делу.

– После пяти. – Девчушка дёрнула несколько раз за ручку, но дверь не подалась.

– Не балуй, – произнесла белобрысая голова таким серьёзным взрослым тоном, что Роман Сергеевич заподозрил, что сие действо производилось не в первый раз. – Не балуй, говорю, иначе Фаддею Матвеичу пожалуюсь.

– Доложи, дура, – голос петербургского гостя звучал хотя и тихо, но со зловещими нотками, – хозяину, что прибыл для серьёзного разговора из столицы сыскной надзиратель Гурский. – И спустя несколько секунд тем же тоном дополнил: – Роман Сергеевич.

– Не велено, – девчушка тянула ручку двери на себя.

– Ты иди доложи, а там пусть хозяин решает. – Только сейчас Гурский вспомнил, что не спросил у рассерженного судебного следователя ни имени, ни фамилии мастера. – И повтори, что для разговора прибыл из самой столицы. Поняла?

Белокурая головка исчезла и почти сразу показалась вновь, словно хозяин находился за дверью и нашёптывал девчушке, что говорить.

– Ступайте за мной, – сказала она, на сей раз миролюбиво и без всякой злобы.

Через некоторое время, после перехода по двум длинным коридорам, девчушка открыла дверь и отступила в сторону, пропуская нежданного гостя.

Комната, в которой оказался Гурский, представляла собой квадратное помещение, довольно-таки светлое. Роман Сергеевич понял, что попал в сердце дома – мастерскую кормильца семьи. Здесь же стояли на подставках какие-то маленькие ручные станки, небольшого размера тиски. Сам же хозяин восседал, как монарх на троне, за верстаком, покрытом велюровой салфеткой, и держал в правой руке замысловатое изделие (Гурскому показалось, что кольцо), а в левой – инструмент с острым жалом.

– Добрый день, – на лице петербургского гостя появилась улыбка, а на щеках ямочки, словно у ребёнка. – Разрешите представиться: Роман Сергеевич Гурский, надзиратель первого разряда сыскной полиции Санкт-Петербурга, занимаюсь дознанием тяжкого преступления в вашем городе.

Мастер сощурил глаза и, пристально осмотрев гостя с ног до головы, остановил взгляд на лице надзирателя. И только после этого произнес, грассируя:

– Добгый день, господин Гугский. И что вы считаете тяжким пгеступлением?

– Лишение жизни ближнего.

– Соглашусь. Случаем, наш Болеслав Иванович не пгиходится вам годственником?

– Не приходится ни родственником, ни даже однофамильцем.

– Ах да, вы – Гугский, а он же Подгугский. Но спутать можно. С чем пожаловали, любезный? Только учтите, у меня слишком мало вгемени, чтобы тгатить его впустую. Видите ли, у меня слишком много заказов. – Мастер так и не назвал своего имени.

– Простите за беспокойство, но я постараюсь не потратить ваше драгоценное время впустую.

– Надеюсь на это. – Потом всё-таки перестал щуриться и посмотрел открытым взором на петербургского гостя. – Так вы пгибыли для гасследования убийств несчастных девиц?

– Да, мы производим дознание по этим делам.

– Значит, ваш годственник, ах, пгостите, даже не однофамилец, не смог довести дело до логического завегшения?

– Не смог.

– Печально. – Потом мастер словно бы спохватился: – А я, бедный габотник по металлу, чем могу помочь в столь щекотливом деле?

– Консультацией.

– Консультацией? – изумился мастер.

– Именно ею.

– Всё ещё не понимаю.

Гурский достал из внутреннего кармана пиджака цепочку с крестиком.

– Это ваши изделия? – Он положил обе вещицы на верстак перед хозяином.

Мастер, прежде чем взять в руки цепочку, отложил в сторону кольцо, над которым работал, и инструмент. Поднёс цепочку ближе к глазам и начал рассматривать её в лупу.

– Господин Гугский, памятуя о том, что вы пгибыли из столицы, я не стану на вас сегдиться и не посчитаю оскогблением пгедположение, что это вот, – он помахал крестиком, – это… изделие, как изволили вы выгазиться, изготовил я. Если бы у меня были ученики, то я заставил бы их пегеделать это изделие, – в голосе его звучал неприкрытый сарказм, – это издевательство над благогодным металлом.

– Простите, если я вам ненароком нанёс оскорбление. Это произошло не нарочно, а по чистому недоразумению. – Иногда Романа Сергеевича спасало красноречие, и сейчас он хотел с честью выйти из создавшегося положения.

Мастер, продолжая качать головой, только ухмылялся и шептал:

– Подумать, что это, – теперь к качанию головы добавилось колебание маятника-крестика, – что это мог изготовить я!.. Давно меня никто так не смешил.

– Простите, – повторил петербургский гость.

– Н-да.

– Тогда скажите, может быть, вам известен автор этого…

– Безобгазия, вы хотите сказать?

– Именно так.

– Узнаю гуку одного чегеповецкого обработчика металла. У меня недостаёт нахальства назвать его мастером, каковым он именует себя.

– Вы не подскажете его фамилию?

Мастер закусил нижнюю губу, и по его лицу пробежала тень, словно он не хотел не то что произносить, но и вспоминать ненавистное имя.

– Фома Кипиченков, – хозяин выплюнул слова, словно муху, случайно залетевшую в рот. – Он мало того, что габотать не умеет, так ещё и учеников набгал. Не учит, а позогит нашу пгофессию.

Турскому стало понятно, что между этими двумя людьми пробежала чернющая кошка. На взгляд Романа Сергеевича, крестик, да и цепочка тоже, были сделаны вполне добротно, замочек надёжный, не порвать. А что фигура Иисуса изготовлена с не очень чётко прорисованными деталями – так ведь работа не для какой-нибудь влиятельной или богатой персоны, а для массового, так сказать, покупателя, который не рассматривает крестик, а носит его на груди.

Расспрашивать больше не было нужды – всё равно, кроме хулы, ничего не услышишь. Но Гурский отличался дотошностью, которая иной раз злила начальников, хотя они и признавали, что такое качество должно сопутствовать профессии сыскного агента.

– Я, конечно, не вправе задавать такие вопросы, но что вы можете сказать о Кипиченкове?

Мастер засопел, как вскипающий самовар, покраснел щеками, и даже начала топорщиться реденькая бородка. Он сжал губы до белизны, но тут же откинулся на спинку кресла, явно сделанного на заказ и… рассмеялся.

– Сгазу видно сыскного агента. Видите, что воспоминания об этом пгохвосте непгиятны мне, но, однако же, спгашиваете.

– Таковая моя должность – спрашивать, – вслед за хозяином улыбнулся Гурский.

– Значит, что могу о нем сказать? Пгохвост, жулик и пгоныга, но, надо отдать ему должное, со своими, как вы выгазились, изделиями откгыл лавку в столице, не