Зеркала и отражения - Игорь Владимирович Москвин

более разборчивой. – Это я виноват, что попал под её чары. Для меня она была звездой, к которой стремишься в безлунную ночь. Она… вы даже не представляете, какая она… Я виноват в том, что превратился в её раба, хотя вру, я сам хотел быть всегда у её ног. Это она захотела стать королевой жизни, это она любила наблюдать, как стекленеют глаза у тех девиц, недостойных быть прахом под её ногами. Вы говорите – «каждый», а она особая, такая в мире только одна… Именно одна… А вы… Нет, вы её не получите, слышите, никогда не получите и не найдёте. Вот и считайте, что всё совершено мною, что всё сделал только я. Понимаете, только я. А она – святая, она может повелевать и забирать жизни, ей позволено это. Я – самый главный её раб, который не может ослушаться её слов. Это я ей предоставлял живые души, чтобы она ими наслаждалась, чтобы она чувствовала свои силы, чтобы она… – Александр Александрович захрипел. – Вы, исполняющий должность, так и остались обычным… обычной ищейкой. Вам не ведомо высшее чувство, которого должна достичь всякая думающая личность. Вам не ведомо чувство преклонения перед теми, чей каждый след надо отливать из золота. Вы – обычный глупец, спрашиваете про мою музу, а сами недостойны даже произносить её имя.

– Я…

– Молчите, несчастный, молчите!

Через минуту, которая для Шереметевского превратилась в бесконечно длящуюся пытку, собеседник перестал обращать на него внимание.

– Александр Александрович, я не хочу затрагивать вашу музу. Она ваша, я ухожу в тень и не смею касаться её.

– Я вас… – прошипел собеседник.

– Меня интересуют прозаические вещи, которые касаются только вас.

– О себе… я… готов говорить… готов. Что вам надо?

– Зачем вы заказали одинаковые платья и кольца для девиц? – спросил Шереметевский, чётко выговаривая каждое слово.

– Это была её прихоть. – Но тут же Покровский перебил себя странным тонким голосом: – Это я так захотел. Я. Это моя… Это я… Мне так хотелось. Это же была очень хорошая идея. Все девицы похожи, как сёстры, которые не нужны этому миру…

Шереметевский уже намеревался вскочить, но в этот момент что-то тяжёлое обрушилось на его затылок. В глазах померкло, и он завалился набок.

С небольшой дорожной сумкой, в которую поместилось всё необходимое, Анастасия вышла из дома. Дверь только прикрыла, ключ бросила тут же.

Теперь она была уверена, что Александр либо арестован, либо… сбежал. Хотя уйти без неё он не мог, как не мог и даться в руки преследователей живым. И если явился кто-то неизвестный, то значит, её раб, как она любила называть Покровского, пожертвовал собой во имя её счастья.

Анастасия тяжело вздохнула, но продолжала идти, словно обычная горожанка, вышедшая по делам. На этой улице её никто не знал – ни имени, ни кто она. Может быть, видели лицо, но навряд ли запомнили. Жаль, конечно, такого преданного почитателя, как этот бывший охотник за большим приданым, но что поделать? Жизнь продолжается.

Через четверть часа за хорошие деньги санная кибитка уносила барышню в Великий Новгород.

Эпилог

Шереметевский очнулся часа через три после удара. Голова гудела, до затылка было невозможно дотронуться – там вспухла большая шишка. Когда ощупал её, снова чуть не лишился чувств. Пришлось ещё долго сидеть на стуле и туманным взором смотреть на распростёртое у ног тело с небольшой чёрной дырочкой на правом виске и оторванным кусочком кожи – на левом. Глаза, как ни странно, смотрели тем же неживым взглядом с двумя тёмными зёрнышками зрачков.

Леониду Алексеевичу не приходило никаких мыслей, он ничего не чувствовал, и только потом, позже, долго недоумевал, как остался жив. Ведь господин Покровский мог просто сбежать. Пока приехали бы остальные агенты, пока нашли бы тело, прошло бы много времени – несколько часов точно, а за это время преступник мог прихватить ту, которую называл своей музой и королевой, и скрыться на просторах России или Европы. По всей видимости, они уже имели новые паспорта и оформленные документы на выезд за границу. Тем более что Покровский мог раньше проживать в Финляндском княжестве и знать тамошние порядки.

Через два дня Леонид Алексеевич и Яков Яковлевич сидели в первом классе поезда, несущегося на всех парах в столицу. Гурский остался на попечении доктора Сеневича.

– Вашему сотруднику, – сказал, качая головой, Руфим Иосифович, – несказанно повезло. Хорошо, что он не глотнул влитого яда. Я даже больше сказать могу: глотательная функция у человека развита, и в бессознательном состоянии он непроизвольно глотает, но здесь произошло чудо. Обожжённая гортань перестанет болеть через неделю, а через две господин Гурский встанет на ноги.

Шереметевский смотрел в окно, мимо которого проносился белёсый дым паровоза.

– Вот и завершились наши мучения, Леонид Алексеевич.

– Да, завершились, – процедил сквозь зубы исполняющий должность.

– Убийца-то найден, а значит, мы выполнили задание.

Шереметевский обернулся и посмотрел в глаза чиновнику для поручений Коцингу – открыть ему правду или утаить? Преступник найден, и, стало быть, новых жертв больше не будет в этом городе. Пока не будет.

Леонид Алексеевич отвернулся.

На следующий день он уже сидел в кабинете начальника сыскной полиции Вощинина и докладывал, как происходили поиски убийцы, сколько вёрст пришлось проехать по губернии, прежде чем прийти в дом господина Покровского. У него же были найдены кольца и платья, предназначавшиеся для гувернанток и нянь, а ещё – портретные рисунки жертв с мест убийства, моток верёвки, от которого отрезались куски для удушения, объявления в газетах. Показания работников трактира, которые видели, как преступник выходил вслед за купцом. Ну и признания самого душегуба, хотя их к делу не приложишь – сказаны были только одному свидетелю.

– То, что убийцу не удалось взять живым, конечно, не очень хорошо, но главное, Леонид Алексеевич, вы избавили губернию от такого зверя, каких мы ещё не встречали. Жаль, что остались неизвестными фамилии девиц. Но здесь они сами виноваты – позарились на роскошное жалованье, вот и нашли свою смерть. А вы готовьтесь, голубчик, отбросить прочь это самое «И. Д.». Простите, не спросил, как голова? Ещё побаливает?

– Благодарю, я сносно себя чувствую.

– Значит, готовы к сыскным подвигам?

– Конечно, готов.

Шереметевский умолчал о том, что у господина Покровского была «королева», которая почитала за наслаждение сперва давать девицам сонное зелье, а уж потом душить их, наблюдая, как жизнь покидает несостоявшихся гувернанток и нянь, полных надежд на будущее.