Зеркала и отражения - Игорь Владимирович Москвин

– Обычное человеческое чувство – показать себя лучше, чем на самом деле.

– С вами интересно беседовать, господин Шереметевский, но увы, время бежит, и, как мне кажется, ваши сотрудники уже побывали в квартирах по остальным адресам. Вы разделились, и даже не взяли с собою местных полицейских?

Красноречивое молчание исполняющего должность не требовало ответа.

– Вы же приехали втроём?

– Да.

– Так кто же поехал по четвёртому адресу?

– По четвёртому?! – не удержался от восклицания Леонид Алексеевич.

– А сколько вы обнаружили адресов?

– Три.

Послышался короткий смешок. Шереметевскому подумалось, хотя он не видел Покровского, что у того появились искорки в глазах.

– А я-то думаю, почему же вы говорите только про «Листок», а оно вон как.

– Развейте мои сомнения, если их четыре.

Леонид Алексеевич почувствовал, как ствол отодвинулся от его затылка и начал подрагивать в руке убийцы. Петербургский чиновник не мог понять столь стремительной перемены.

– Пусть это останется моей тайной – хотя бы на какое-то время. Ведь вы разгадаете мою шараду, не так ли?

– Постараюсь, если останусь жив, – закинул удочку Шереметевский.

– Куда ж вы денетесь? – И Покровский так же задумчиво продолжал: – Стало быть, ваши помощники сейчас на Кленовой и Большой?

Леонид Алексеевич молчал.

– Господин исполняющий должность, мы же договорились говорить правду?

– Вы четвёртый адрес озвучите?

Хозяин помолчал, но Шереметевский явственно представил, как он улыбается бескровными губами.

– Уели, любезный, уели, хотя… – Покровский так и не договорил, словно опять задумался. – Она… – И опять умолк.

Леонид Алексеевич хотел задать прямой вопрос, но только произнёс:

– Зачем?

– Зачем? – Снова тишина за спиною, ни движения, ни звука. – Хороший вопрос. Вам, любезный, не понять. Это окажется выше вашего сыскного разумения. Здесь надо быть… – хозяин хотел подобрать слово, но не смог и продолжал каким-то металлическим голосом, будто механическое пианино с резким звучанием – Мы, господин исполняющий должность, привыкли повторять избитые речи о человеческом сострадании, о вечной любви, о счастье, уважительном отношении к ближнему. Но в душе мы другие – и вы, и я, и хозяин этого дома, и она. Да, она, но не в этом дело. Понимаете, мы… я… ну, в общем, все мы хорошие до определённой черты, зато потом… Я не просто знаю, а именно убеждён, и это убеждение даже теперь во мне горит, словно огонь в камине: по своей природе человек преступен. Только одни хотят показаться хорошими, а другие не скрывают своих наклонностей. Я уверен, что среди всех ощущений, которые называют наслаждениями, есть только одно, достойное высшей ступени, – то, которое овладевает человеком при созерцании страданий другого. Именно страданий, а не иных чувств. – Голос Покровского изменился, стал более походить на слышимые или внушаемые слова кого-то другого, кто имел власть над хозяином. – Я теперь знаю, что человек, каким бы образованным он ни был, всегда таит в душе первобытное животное чувство жажды лишь одного – приносить мучения себе подобным, или видеть, как жизнь посредством этих мучений истекает из тех, кто предназначен в жертву. Это наслаждение – вам и подобным вам не понять, какое блаженство охватывает…

– Господин Покровский… – В голове что-то стало проясняться, и Леонид Алексеевич властно перебил заученную, видимо, речь собеседника.

– Не перебивайте меня, – взвизгнул Александр Александрович. Петербургский чиновник, не ожидавший такого срыва, вздрогнул, отчего вновь коснулся затылком ствола пистолета. – Вы должны слушать, а не рассуждать, слушать… – Голос затих, затем вновь послышалось невнятное бормотание. – Не смейте мне ничего возражать, если я говорю, то вы должны слушать… – Пистолет в его руке дрожал, елозил по волосам.

У Шереметевского задёргалось правое веко. Хотелось повернуться, выхватить из кармана револьвер и выстрелить в этого господина, стоящего за спиной. Но он сдерживал себя, только желваки начали играть на скулах.

Анастасия с ненавистью смотрела на лежащего у её ног связанного человека. Она не до конца сознавала, кто же он, этот незнакомец, отчего испытывала некоторый страх. После того, как он упал, руки у неё задрожали от нервического состояния, но больше от незнания и непонимания, что происходит.

Достала из ящика нож, сжала рукоять. Подошла к лежащему Гурскому, наклонилась, чтобы ловчее нанести удар.

В левую сторону груди?..

А может, резким движением по горлу?

Так и остановилась с поднятой рукой. От вида крови её сразу же начинало мутить, но сейчас иного выхода она не видела. Свидетель ни к чему, тем более что он видел её и разговаривал с нею.

Одно дело видеть, как уходит жизнь из девиц, а другое – из мужчин. Особей женского пола она не считала за людей. Как некогда высказался один из российских императоров: «Рак не рыба, курица не птица, баба не человек». Анастасии нравились завершённые картины, именно поэтому она приказала своему рабу заказать одинаковые платья для убиенных и кольца с номерами, чтобы каждый раз любоваться оставшимися и трепетать от того, что скоро наступит черёд очередной жертвы.

Кровь…

Нет, это не для неё.

Не смогла, отбросила нож. Он ударился о стену и с глухим стуком упал на пол.

Анастасия достала из того же ящика маленький пузырёк, открыла.

Опустилась на колени перед лежащим и быстрым движением влила содержимое тому в рот. Теперь он никого не опознает и ничего не выдаст.

После этого пошла в спальню собирать самые необходимые вещи, деньги, драгоценности.

Молчали, как показалось Шереметевскому, долго. Только тяжёлое дыхание хозяина нарушало тишину, и сердце в груди Леонида Алексеевича бухало так, что звуки отдавались в ушах.

– Я не хотел… Но чувства… Вы знаете… вы ничего не понимаете, вы – обычная ищейка, которая только и способна, что выносить приговор. Вы никто, вы… вы… вы…

– Александр Александрович… – Исполняющий должность прикусил губу, но тут же продолжил: – Не буду вас ни в чём убеждать и обращать в свою веру. Ваши взгляды – это ваши взгляды. Вы говорите о чувствах и наслаждениях, но смею вам возразить. Мы все разные, поэтому каждый из нас трактует эти понятия по-своему. Вот вы и… ваша барышня…

– Откуда? – перебил сыскного агента Покровский. – Откуда? Я же вам… я же не говорил… не говорил вам… не говорил… вы…вы… вы… я устал, устал от всего, от неё, от вас, от мира, я устал… – Он ещё что-то бормотал, но Шереметевский больше не мог ничего разобрать. Он хотел опять пошевелиться, но не стал. Возможно, любое его движение хозяин примет за агрессию, и тогда не избежать беды. Наконец речь Александра Александровича стала