Катамаран - Александр Игоревич Ольшанский

Единственным утешением становится старая, библиотека с полуразвалившимися стеллажами в поместье. Она проводит там часы, зарывшись в книги о морских глубинах, о легендарных экспедициях «Калипсо», о тайнах, скрытых под толщей воды. И вот однажды, возвращаясь из города, она видит зоомагазин. В грязной, тесной клетке сидит маленькая, трясущаяся от холода и страха мартышка. Их взгляды встречаются. И Анна Мари, никогда ни о ком не просившая, умоляет мать купить её. Та, устав от бесконечных упреков в черствости от мужа, нехотя соглашается.

Лилу становится её спасением. Маленькое, беззащитное существо, которое нуждается в ней, а не в её знаменитой фамилии. Она выхаживает её, кормит с ложечки, спит, обняв её, как самого верного друга. С Лилу она может быть просто собой – робкой, застенчивой девочкой, а не наследницей великой династии.

***

– Все в порядке, Анна?

Она вздрогнула. Бьорн стоял рядом и смотрел на неё с легким недоумением.

– Да, да, конечно, – она смахнула с ресниц навернувшуюся слезу. – Просто… задумалась.

– Я вижу, – он кивнул на книгу. – Полезное чтение. Жаль, что на практике все несколько сложнее, чем в книгах твоего деда.

Его тон не был грубым, но в нем сквозила привычная снисходительность. Он не воспринимал её всерьез. Для него она была всего лишь внучкой Кусто с обезьянкой, случайной попутчицей в серьезном научном предприятии.

– Я… я могла бы помочь, – робко предложила она. – Я изучала принципы работы гидроакустических систем. Дед оставил много заметок…

– Спасибо, Анна, – он вежливо, но твердо прервал её. – Я сам справлюсь. Тебе лучше отдохнуть. Ты выглядишь бледной. Качка, наверное.

Он развернулся и снова погрузился в свое оборудование. Анна Мари почувствовала, как по её щекам разливается жгучий румянец стыда. Её снова оттолкнули. Снова не увидели в ней личность, а увидели лишь бледную тень великого предка.

– Он смотрит на меня и видит не Анну Мари, а тень деда в юбке и с обезьянкой, – горько подумала она. – Неудачную копию.

Она закрыла книгу и, стараясь держаться как можно прямее, вышла на палубу, чтобы подышать воздухом и прогнать прочь нахлынувшее отчаяние.

Палуба встретила Анну Мари порывом свежего ветра. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи играли на гребнях лёгких волн, рассыпаясь тысячами сверкающих бриллиантов. Вдали кружили чайки, их пронзительные крики сливались с шумом ветра и воды в дикую, но прекрасную симфонию. Но красота окружающего мира не могла развеять тучи в душе у девушки.

Она подошла к лееру и крепко ухватилась за него, глядя на убегающую за кормой пенную дорожку. Лилу, почувствовав перемену в настроении хозяйки, устроилась у неё на плече и тихо попискивала, словно пытаясь утешить.

– Ничего, малыш, – прошептала Анна Мари, гладя её по головке. – Мы справимся. Мы всегда справлялись.

Внезапно катамаран резко качнуло. Набежала более крупная волна, судно накренилось, и Анна Мари, потеряв равновесие, с криком полетела на палубу. Она успела выставить руки, но удар был сильным. Хуже того – ее массивные роговые очки слетели с носа и с характерным хрустом разбились о деревянный настил.

На секунду мир для Анны Мари перестал существовать. Она сидела на палубе, смотря на осколки стекол, разбросанные вокруг, и чувствовала себя абсолютно беспомощной. Без очков она видела лишь размытые пятна – небо, море, силуэты людей. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Она была почти слепа.

– Анна! – это был голос Паоло. Он первым оказался рядом, подхватив её под руки. – Ты в порядке? О, черт, твои очки!

– Я… я ничего не вижу, – испуганно прошептала она, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам.

– Ничего страшного, просто очки, – он усадил её на скамейку, его голос был спокойным и ободряющим. – У меня есть запасные. Не такие, может, красивые, но видеть будешь. Сейчас принесу.

Он куда-то убежал, а Анна Мари сидела, сжимая в руках осколки своего старого друга – тех самых очков, которые были её щитом от внешнего мира. Сквозь мутные слезы она увидела, как к месту происшествия подошел Бьорн. Он остановился в паре шагов, посмотрел на неё, на осколки, и на его лице мелькнуло не сочувствие, а досада – досада за прерванную работу, за возникшую суматоху.

– Нужна помощь? – сухо спросил он.

– Нет, – тихо ответила Анна Мари, опуская голову. – Паоло уже помогает.

– Хорошо, – он развернулся и ушел обратно к своим приборам.

В этот момент Анна Мари поняла все окончательно. Он не просто не воспринимал её всерьез. Он был безразличен. Его мир состоял из графиков, данных и волн-убийц. Её интересы, её чувства и страхи не имели в этом мире никакого значения.

Вернулся Паоло с парой дешёвых, с регулировкой диоптрий, очков.

– Вот, носи на здоровье, – он протянул их ей. – Мой запасной вариант, купил как-то через интернет. Видимость, уверяю, стопроцентная. Надо тут только колесики покрутить. Красота, правда, страдает, но мы же здесь не на конкурс красоты, а в научную экспедицию, верно?

Она надела очки, настроила диоптрии на максимум. Мир снова обрел четкость, хотя и в уродливой оправе. Она посмотрела на Паоло, и в его глазах увидела не снисходительность, а искреннюю заботу.

– Спасибо, – сказала она, и голос её дрогнул.

– Пустяки, – он махнул рукой. – Главное, что ты цела. А очки… да черт с ними. Будешь как настоящий ученый – умный и в немодных очках.

Он помог ей подняться и проводил до каюты. Анна Мари легла на свою койку, прижимая к себе Лилу. Мартышка, чувствуя её подавленность, затихла и лишь изредка трогала её щеку своей маленькой теплой лапкой.

Вечером Анна Мари сидела на палубе в своих новых, нелепых очках с колёсиками и смотрела на спящую у неё на груди Лилу. Очки были велики и съезжали на нос, но она видела сквозь них прекрасно. Она смотрела на звезды, на темную воду, на огни рубки, и её охватывало странное, щемящее чувство одиночества.

Она давно поняла, что быть внучкой Кусто – это не привилегия. Это одинокая глубина батискафа, где слышны только голоса великих предков, заглушающие твой собственный, тихий голосок. Её дед боролся с океанскими глубинами, а ей приходилось бороться с его наследием, с ожиданиями окружающих, с собственными страхами. И в этой борьбе у неё не было никого,