Кот в пальто - Евгения Владимировна Малинкина

Даша снова очутилась перед особняком, но уже с другой его стороны. Заглянув в окно, словно сквозь туман, она увидела тяжёлые тёмные шкафы с плотными рядами книг.

«Внизу была большая библиотека. Дед, судя по оставшимся от него книгам с экслибрисом, был человеком грамотным, сам занимался своим образованием. Я помню книги, часть из которых была потеряна при переезде: „История государства Российского“, собрание сочинений Гоголя 1852 года (изданное в год его смерти); одно из первых изданий „Горя от ума“; три тома поэм и стихотворений Некрасова, изданных при жизни поэта; первое издание „Петербургских трущоб“ Всеволода Крестовского; серия исторических романов немецкого писателя Грегора Самарова о превращении Пруссии в империю „Европейские мины и контрмины“ и порядочное количество других книг, изданных в девятнадцатом веке».

Предметы в библиотеке начинали принимать свои очертания, словно выхваченные из темноты пламенем свечи, стало видно тяжёлое вольтеровское кресло, затем массивный письменный стол и пейзаж, висящий над ним на стене. Дверь из библиотеки распахнулась, и внутрь брызнул солнечный свет.

В солнечном свете летали мелкие пылинки, которые Даша, если захотела, могла бы сосчитать.

«Расскажу забавный случай. Дело было летом, вероятно, до революции. У нас гостила приехавшая из столицы троюродная сестра отца с сыном Анатолием. Толя был старше меня на год. За обедом мы что-то расшалились, и дед выставил нас из-за стола и приказал встать в угол на парадную. На окнах парадной стоял клюквенный кисель, разлитый в глубокие тарелки. Кисель стыл к обеду. Стоять в углу нам было скучно, конечно, и Толя придумал умываться киселём. Мы киселём здорово измазали и лицо, и голову, и костюмы тоже. Нас долго отмывали, особенно Тольку. Если меня всегда дома коротко стригли машинкой, то у Тольки были длинные волосы. Нам, конечно, попало. Но взрослые после со смехом рассказывали эту историю. История… Время. Ты меня не прерываешь».

Даша почувствовала прикосновение шёлковой ленты на щеке и вздрогнула, но голос вернул её в свет, мягким облаком обнял за плечи. Она не прерывала говорящего, не могла.

«Из служащих помню старшего приказчика Петра Кузнецова. Небольшого роста, с густой шевелюрой и чрезвычайно пышными усами. Всегда очень серьёзного и на вид сурового, что при его небольшом росте и усах, наверно, было несколько комично. Ты с ним знакома».

– Я?

«Нет, не с ним. Путаю. С другим. Конечно! Ты знаешь другого!»

– Кого?

«Другого. Там в торце двора стояла кирпичная баня и деревянный сруб помойной ямы. Был во дворе колодец, но на моей памяти он стоял сухой и неглубокий, дно было забито, но нам, детям, не разрешали в него залезать. Помню, как незадолго до своего исчезновения, оттуда, как из преисподней, выскочил старший приказчик Пётр, распугав нас, детей, играющих во дворе в казаки-разбойники. У тебя хорошая память?»

– Хорошая. Но я не знакома с приказчиком.

«Ты любишь баню?»

– Нет, но почему вы спрашиваете? – Даше всё труднее было говорить.

«Баню топили каждую субботу. Но мы не очень любили туда ходить, потому что после бани нас укутывали, одевали чепчики и не позволяли выходить не только на улицу и во двор, но даже ходить по коридорам. Боялись почему-то, что после бани мы обязательно простудимся. Вспоминаю занятный случай. Уже ослепшая, моя бабушка сидела днём в большом кресле, у которого были полочки, уставленные разными лекарствами. Она знала, где и что стоит, и пользовалась сама. Однажды каким-то образом на полочку попал пузырёк с чернилами, и она употребила их как притирание. Увидели её, намазанную чернилами, но сказать об этом побоялись. Срочно истопили баню. Она допытывалась, почему баня не в субботу. Что-то придумали и бабушку отмыли.

У нас в альбоме до войны была фотография, снятая на какой-то тёмной металлической пластинке. На ней бабушка и я. Мы снимались на ярмарке».

Даша увидела перед собой альбом в тёмно-синей бархатной обложке. Альбом раскрылся, и оттуда выпала фотография женщины с высокой причёской в белом платье и маленького мальчика в матросском костюме с тросточкой в руках. Даша хотела поднять фотографию, но она растворилась в воздухе.

«Когда родилась сестра, то моя нянюшка Авдотья Ивановна стала нянчить уже её. После революции вся прислуга постепенно, для нас, детей, даже как-то незаметно, исчезла из дома. Осталась одна нянюшка. Осталась она не за деньги, а в качестве члена семьи. Любили мы её больше обеих бабушек и, наверное, наравне с матерью. У нас никогда не возникало даже мысли, что она нам не родная, что можно её не послушаться или относиться к ней плохо. И она нас любила, хотя и бывала иногда строга.

В долгие зимние вечера, когда лампа уже давно была погашена, а мы лежали в своих кроватях, уютно было забираться под одеяло к нянюшке и слушать сказки. Становилось страшно, когда медведь толстым голосом говорил:

Ты скрипи, скрипи моя нога,

Нога липовая.

По деревне все спят;

Одна баба не спит,

Мою лапу варит,

Мою шёрстку прядёт.

И одновременно не страшно, потому что рядом нянюшка. Она была неграмотная и сказок знала не так уж много. Но её „репертуар“ нас вполне устраивал.

В 1925 году в декабре месяце мы с мамой и сестрой переехали в Ленинград, чудом избежав расправы. Друг отца предупредил о готовящемся раскулачивании и настоял, чтобы отец добровольно отписал всё имущество колхозу. Отец перед этим уже больше года работал в Ленинграде. События в стране поначалу никак не отражались на отношениях внутри семьи. Нам так казалось. Но внезапно всё рухнуло. Нянюшка умерла через неделю после нашего переезда. Отец всё чаще не ночевал дома. Мать накрывалась одеялом с головой и плакала, думая, что мы с сестрой уже спим и не слышим. Через месяц отец бросил мать и ушёл к другой женщине. Мать не смогла вынести предательства. К сожалению, пока мы находимся на земле, то в суете не видим обычных вещей, наполняющих нас счастьем. Прожигаем драгоценные дни. И печалимся, когда остаёмся в одиночестве, не чувствуя поддержку стоящего за спиной рода».

Даша тяжело вздохнула, её словно придавило облаком, которое только недавно укачивало и обнимало.

«Мать повесилась на ремне в прихожей. Её нашла сестра и сидела у её ног, пока я не вернулся домой. Я ненавидел отца за то, что он сделал с матерью. Я ненавидел мать за