Кот в пальто - Евгения Владимировна Малинкина

Пасхи были свиной и телячий окорока. Свиной окорок предварительно на стороне коптился, затем обмазывался толстым слоем хлебного теста и на большом противне запекался в русской печке. Телячий окорок делался таким же образом, но не коптился. Я особенно любил нежный телячий окорок.

Прости, я слишком давно нахожусь между мирами и, только рассказывая, могу почувствовать вкус.

В субботу к вечеру выносили на середину комнаты большой овальный стол. На нём расставлялись все приготовленные яства, дополнительно украшенные бумажными цветами, разнообразные закуски, вино и водка, тарелки с приборами для визитёров.

После этого дом засыпал, хотя большинству спать вовсе не хотелось. Но в двенадцать часов ночи начиналась пасхальная заутреня, к началу которой надо было поспеть вовремя».

Даша не увидела, а скорее услышала просыпающийся дом, как заскрипели половицы, захлопали двери, послышались детские голоса, а затем женский голос кого-то позвал.

«В двенадцатом часу меня будили. По телу пробегала нервная дрожь: ясно помню, как мне хотелось спать, но и хотелось пойти в церковь. По тёмной улице к сияющей огнями церкви тянулась вереница людей, шёл и я сонный с мамой и няней. Внутри было тепло и даже немного душно, церковь полна народа. Зажжены огромные люстры, горят свечи у икон. Неправдоподобно светло. Сразу же по окончании заутрени начиналась обедня. На обедню мы не оставались, шли домой, я был ещё маленьким.

С обедни возвращались взрослые и начинались разговины. Можно было есть вволю всякой вкусноты. Мои разговины длились недолго: слипались глаза, хотелось спать».

Даше в глаза ударил яркий солнечный свет, она снова была на улице. Звук глухо и монотонно гудящего колокола сменился радостным трезвоном праздничных колоколов.

«Солнечное утро. На улице много празднично одетых людей. Нас с сестрой тоже одевали во всё нарядное. Почему-то казалось, что в Пасху всегда была прекрасная солнечная погода. Та единственная неделя в году, когда каждый желающий может забраться на колокольню и трезвонить сколько ему захочется.

Как-то перед Пасхой утром обнаружилось, что мы с сестрой оба заболели корью. Погода стояла великолепная. Наша спальня была полутёмной, два окна её выходили на парадную. Окна дополнительно зашторили: считалось, что больным корью свет вредит. Пасха тогда для нас пропала».

– Сочувствую, – куда-то в пустоту непослушными губами произнесла Даша. – Но я не понимаю, зачем вы мне рассказываете об этом?

«Благодарю, но выслушай, прошу, это важно для меня. Для вас на земле время бежит. За порогом смерти оно останавливается. Всё, что кажется неважным тебе, здесь бесценно. Но ты там, и у тебя осталось мало времени, чтобы выслушать меня. Мне не стоило тратить его впустую, – в голосе говорившего звучало сожаление. – Если описать историю моей жизни кратко, то в голову приходит лишь одно слово – мимолётность. Смешно говорить о голове, когда оной давно нет на плечах, да и всего тела тоже. Я дух. И с каждым днём мне тяжелее оставаться между мирами. Пока жил среди вас, я не сумел понять и принять главного. Но, оставив этот мир и не уйдя в свет, я ещё могу помочь и отвести беду. История рода не должна закончиться сейчас. Ещё не время. Время… С каждым земным годом свет слабеет, и есть вероятность, что скоро дорога для возвращения будет закрыта».

– Кто ты? – Даше очень хотелось узнать, с кем она разговаривает и почему голос кажется ей знакомым.

«Моё имя в миру было Михаил. Ты слушаешь?»

– Да, – едва слышно выдохнула Даша.

«Самое раннее воспоминание – смерть моего деда, отца матери. Он умер от брюшного тифа летом 1914 года. Перед самой войной. Мне исполнилось восемь. Помню, как приходила в детскую мать, одетая во всё тёмное, и много плакала. Помнится, или, может быть, только кажется, что я с нянькой был на выносе тела из дома. Прощание происходило на середине улицы. Гроб был установлен на носилках с высокими ножками. Конечно, до конца смысл смерти я тогда не понимал, и жизнь казалась бесконечной.

Второе воспоминание – это крещение моей сестры в октябре 1914 года. Крестили дома, в гостиной. Была блестящая серебряная купель. Нас с троюродным братом поставили, взявшимися за руки, у рояля… Я опять сбился. Заговорился и забыл сказать о самом важном. Для тебя ненужные подробности, но ты передай, всё передай. Ему это необходимо. Любовь в каждой мелочи. Память рода. Сейчас, сейчас».

Даша почувствовала, как её окутывает облако фимиама. Где-то на уровне солнечного сплетения ухнуло, на мгновение стало трудно дышать, горло обожгли острые иглы, они расцарапывали её изнутри, через сильную боль она сделала глубокий вдох, потом ещё один, и ещё, и задышала ровно, чувствуя каждый новый вдох всё ярче. Голос, который вёл её, – исчез. Она осознала, что лежит на земле в лесу, а какой-то человек склонился над ней и водит по её лицу шёлковой лентой. Но она никак не могла разглядеть, кто же это, и будто снова проваливалась куда-то далеко.

Мягкий, тёплый свет обнял Дашу за плечи. В голову пришла мысль: вот бы всегда себя чувствовать как теперь. Не расставаться с этим теплом и светом, не тревожиться ни о чём.

«Теперь жаль, что ко многому не проявлял интереса. Особенно это касается лет юношества, когда собственные сиюминутные дела, собственное особое мнение и пренебрежение к рассказам старших не позволяли узнать больше о минувших временах. Незначащие вещи и забавные мелочи – составляют историю семьи, а бережное отношение к памяти предков позволяет нам почувствовать их любовь. Будучи воплощёнными, мы не способны ощущать ту великую поддержку стоящего за плечами рода, которая через века, столетия, тысячелетия не даёт нам упасть. Ныне бесплотным духом мне суждено стучаться в закрытое сердце, чтобы поведать о своей безусловной любви и предостеречь от грозящей опасности.

Мне дали шанс на встречу. Это ты, дитя моё. Ты должна ему передать всё. О праздниках, о доме, о той любви. Любовь спасёт. Она не даст прерваться роду. Не сейчас. Ещё не время. Время… Спаси их».

– Кого?

У Даши путались мысли.

«Моего внука. Моего правнука».

– Где же мне их искать?

«Тсс. Слушай.

Писанный маслом погрудный портрет прадеда Михаила Даниловича висел на стене в гостиной. На портрете был изображён добротно одетый, пожилой мужчина с длинными волосами, пролысинами, бородой и крупным мясистым носом».

Даша увидела перед собой купца, словно сошедшего с картины Федотова «Сватовство майора».

– Ваш внук похож на прадеда? Как я его узнаю?

«Нет. Он другой. Но вещи – они живут дольше своих владельцев. Прадед открыл торговлю, стал купцом. Приобрёл лавки в центре городка. Дела шли