Кровавый навет - Сандра Аса

– В этом нет необходимости, – возразил дон Гаспар. – Маргарита Карвахаль также призналась и уже подтвердила свои показания.

– Бедная! – воскликнул Себастьян, ничуть не удивленный. – В каком она состоянии?

– Я только что сообщил, что она подтвердила свое признание. Разве это не говорит о том, что с ней все в порядке?

– Это говорит о том, что вы протащили ее через тот же ад, что и меня, и, опасаясь новых терзаний, она согласилась с вашими незаконными обвинениями.

– Прекратите! – не выдержал комиссар. – Оставьте ваши догадки при себе и немедленно подпишите.

Уверенный в том, что они приговорят Маргариту к казни, и не желавший ее покидать, Себастьян взял перо и вывел: «Моя жена невиновна». Он знал, что эта фраза ничего не изменит, но видеть ее написанной черным по белому немного облегчило его совесть. Затем он поставил свою подпись.

На мгновение он почувствовал ледяной поцелуй смерти. Поежившись от холода, он накинул плащ воспоминаний и перенесся в самое начало их совместной жизни.

«Я буду жить ради вас и умру вместе с вами», – сказал он Маргарите далеким осенним вечером 1606 года, когда она приняла его предложение руки и сердца.

Что ж, он сдержал слово. Он прожил ради нее четырнадцать прекрасных лет и теперь умрет вместе с ней, как и обещал в те счастливые времена.

50

Удел Сумы Надежды

Побеседовав с Алонсо откровенно и уверившись в том, что друг на него не в обиде, Хуан отправился в игорный дом с чистой совестью, даже слегка гордясь собой. Но на рассвете, обнаружив в убежище одного лишь спящего Антонио, он испугался: не покинул ли их Алонсо? Впрочем, в углу аккуратно стояла шахматная доска, и Хуан сразу же успокоился. Его друг благоговел перед своими шахматами и ни за что бы их не оставил. А значит, рано или поздно он объявится.

Подумав, что Алонсо нужно переварить недавние откровения в одиночестве, Хуан решил его не искать. Но несколько дней спустя плачущий Антонио спросил, не расстроился ли Алонсо из-за того, что вину за смерть Матео возложили на Кастро, и не ушел ли он навсегда.

Этот разговор ускорил ход событий. Хуан не мог смотреть, как страдает малыш, он без колебаний прошел бы босиком по углям, чтобы избавить его от печали, и поэтому вознамерился отыскать пропавшего. Он объяснит все, заверит Алонсо, что понимает его разочарование и готов отдать ему что угодно, – но для него главное, чтобы малыша никто не тронул.

Однако Алонсо не обижался и уж тем более никуда не ушел. Точнее, ушел, но не очень далеко. Он пребывал в единственном месте, способном принести ему хоть какое-то утешение: на улице Кабеса, рядом с Коронной тюрьмой. Закутавшись в плащ и спрятав лицо под шляпой, он целыми днями сидел на земле, вперив глаза в дверь узилища. Он ничего не ел, почти не пил и совсем не хотел спать, но не желал и не мог никуда двигаться. Это место стало его домом. За дверью тюрьмы томились два человека, к которым он хотел быть как можно ближе, и знание того, что они рядом, помогало избавиться от тоски.

Во время своих бдений он несколько раз наблюдал, как заключенные входят в тюрьму или покидают ее, но ни разу не видел Кастро. Изучал он и поведение часовых, в частности колосса с мрачной физиономией, к которому все прочие относились с почтением, так что Алонсо принял его за коменданта.

Этот человек ни на йоту не нарушал распорядок дня. На рассвете он отправлялся к фонтану Лос-Релаторес и приносил в кувшине воду. Когда колокола призывали на богослужение, он отправлялся в церковь соседнего монастыря Мерсед. После «Ангелюса» покупал завтрак: торресно и четвертинку вина. С заходом солнца снова уходил и – возможно, держа данное себе обещание – покупал то же самое: торресно и вино. По окончании последней вылазки он исчезал за дверью до следующего утра, из чего Алонсо сделал вывод, что он проживает в тюрьме. Эта догадка подтвердилась, когда этот человек посетовал на жизнь одному из охранников. Он сожалел о том, что живет в таком же заточении, что и преступники, которых он охраняет; горечь, прозвучавшая в этих словах, натолкнула Алонсо на мысль, что человеку этому вовсе не по душе однообразное отшельническое существование.

Вечером пятого дня кто-то сел рядом с Алонсо и протянул ему кусок мясного пирога. Алонсо даже не обернулся посмотреть, кто это сделал. Голодный как волк, он взял пирог и мигом съел.

– Как вы меня нашли?

– Это было несложно, – ответил Хуан. – Я быстро вас вычислил, но вам явно хотелось побыть одному, и я решил уважать это желание.

– В таком случае уважайте его и дальше, – произнес Алонсо сквозь зубы. – Я еще не утолил свою жажду одиночества.

– Антонио очень по вас скучает, приятель. Он думает, что вы разозлились на нас, и все время хнычет. Было бы хорошо, если бы вы навестили его и успокоили. Я уже понял, что вам не до общения, но подумайте о коротышке.

– По-вашему, я мало о нем думаю? – не выдержал Алонсо. – Вы забыли, что я выбрал между спасением родителей и его защитой?

– Мы оба знаем, что его показания их не спасут.

– Тогда зачем вы рассказали мне эту историю?

– Потому что вы должны знать правду.

– Правду! – сердито фыркнул Алонсо. – Какая, черт возьми, польза от этой правды? Умолчать о ней означает, что мои родители взойдут на костер, а если ее рассказать, я поставлю под удар беспомощного ребенка. Что бы я ни делал, кто-нибудь да пострадает. Проклятый выбор! Лучше бы вы мне этого не говорили. Если бы я ничего не знал, не было бы нужды выбирать и, по крайней мере, мое горе не усугублялось бы угрызениями совести.

– Тут вы правы, – пробормотал Хуан. – Возможно, мне стоило бы промолчать.

– Прав, да не совсем. Простите меня, брат. Я чувствую себя настолько беспомощным, что выплескиваю ярость на любого, кто подвернется под руку. Вот почему я ушел. Мне кажется несправедливым срывать свое разочарование на вас, но гнев одолевает меня, и я не могу с собой совладать. Мне лучше побыть одному. Иначе я могу ляпнуть какую-нибудь глупость, которой вы не заслуживаете.

– Да ладно. Если вам будет от этого легче, заплюйте меня с головы до ног, но я вас не оставлю. Итак, хватит молоть чушь и перейдем к главному: спасению Кастро.

– Спасти их невозможно. Их участь записана в книге судеб огненными буквами.