Кровавый навет - Сандра Аса

– К осужденному вернулось присутствие духа, ваши преподобия, – донеслось с противоположной стороны зала. – Я жду указаний.

– Трибунал прислушался к вашему совету и отказывается от дыбы, – ответил ему дон Гаспар. – Комиссар, начинаем пытку водой.

Следуя указаниям комиссара, палач развязал Себастьяна и поставил его на пол. Однако ни вывихнутая нога, ни ее родная сестра, которая тоже едва держалась, не вынесли веса тела и подкосились – и нотариус рухнул, как тряпичная кукла. Привыкший к таким происшествиям, палач взял его на руки, перенес на пыточную лестницу и водрузил наверх, так что голова оказалась ниже ступней. Придав Себастьяну эту недостойную позу, он заковал его в цепи.

Себастьян ему не препятствовал. Пребывая в полуобмороке, он чувствовал огромное облегчение и хотел, чтобы оно его не покидало. Несколько сильных пощечин стряхнули утешительное оцепенение и втолкнули его в суровую реальность. Затем вернулась ясность, и не одна, а вместе с неописуемой болью.

Стоило ему обнаружить, что он уже не лежит на дыбе, нехорошее предчувствие того, что следующее мучение будет таким же ужасным или даже хуже, ослабило его сфинктеры. Поток жидкости хлынул по телу и не прекращался, пока не достиг отверстий на лице. Он попытался повернуть голову, чтобы не захлебнуться, но безуспешно, и когда отработанные воды попали внутрь через нос и рот, из его глаз брызнули свежие.

– Не надо меня больше мучить, – простонал он. – Умоляю вас. Не надо больше мучить!

Безразличный к мольбам, палач открыл ему рот и вставил туда железную скобу, не дававшую сомкнуть челюсти. Затем достал льняную тряпку и засунул в горло.

Себастьян хотел крикнуть «Выньте тряпку!», и, убедившись, что она вкупе со скобой не позволяет ему произнести ни слова, замотал головой, охваченный ужасом. Он изо всех сил старался сдержать рвотные позывы, но природа взяла свое, и вслед за содроганиями пустого желудка наружу хлынула желчная рвота, вызвав такое удушье, что он едва не захлебнулся.

– Начинаем, дон Гаспар, – сообщил комиссар и поднял песочные часы, которые палач перенес поближе к пыточной лестнице вместе с колонной. – Засечем время одновременно.

Когда оба с математической синхронностью установили часы, комиссар возобновил войну всех против одного.

– Первый кувшин, – приказал он стоявшему наготове палачу, и тот немедленно вылил на лицо Себастьяна кувшин с водой. Себастьян хотел было проглотить воду, но ткань оказалась прочным барьером. Затем он попытался выплюнуть проклятую тряпку и, поскольку она не сдвинулась с места, попробовал закрыть рот, но наткнулся на препятствие в виде скобы. Ему пришла в голову мысль: открыть рот пошире и оставить зазор, потому что железо больно впивалось в десны. Но и это не получилось. Челюсти были разомкнуты до предела и не подчинялись воле. Он забился в цепях, приковывавших его к лестнице, но это лишь усилило мучения. Когда же он пытался согнуть конечность, острая боль лишала его сил и обрекала на полную неподвижность. Исчерпав все возможные средства, он попытался выдохнуть, но это тоже не удалось, так как тело отказывалось совершать что-либо похожее на вдох и выдох.

– Скажите правду, во имя Господа, – услышал он набившие оскомину уговоры дона Гаспара. – Мы не желаем причинять вам страдания.

В бесплодном усилии сдвинуть тряпку Себастьян повернул голову, что комиссар воспринял как отказ.

– Второй кувшин, – провозгласил он, сложив на груди руки и внимательно глядя на несчастного.

На тряпку хлынул новый поток. Себастьян содрогнулся. Его лицо искривилось, жилы на шее чуть не лопались, глаза выпучились. Он рефлекторно направил взгляд на часы, на тонкую струйку песка, будто желал укрыться в двух стеклянных полостях. По мере того, как количество песка в верхнем сосуде таяло, его надежда крепла. Половина песчинок уже была на дне. Возможно, у него получится. Он выдержит или умрет, но ни за что не возьмет на себя чужой грех. Он должен держаться. Собрать все свои силы и бороться. Прошло уже много времени. Еще чуть-чуть.

Однако третья порция воды сильно разбавила его решимость, а четвертая размыла ее окончательно. На пятом кувшине тоска перешла в безумие, на шестом контуры часов начали расплываться, а на седьмом и вовсе растаяли. Тело дергалось, билось в судорожных припадках, над которыми он не был властен, голова вертелась справа налево. Где часы? Их унесли? Чертовы свиньи! У него отняли единственную опору.

Он не осознавал, что часы стоят на прежнем месте, а их исчезновение – плод его паранойи, вызванной нестерпимым удушьем. Мозг получал мало кислорода и отказывался нормально работать. Куда эти гады поставили часы? Он их не видел. Лишенный путеводной звезды, помогавшей ориентироваться во времени, он сдастся, и эта мысль приводила его в отчаяние. Сколько еще осталось, много или мало? Сколько песчинок должно упасть? Две? Три? Сотня? Тысяча? Песок поглощал секунды, Себастьян все больше слабел, но неудержимая жизнетворная струя, устремлявшаяся в нижний резервуар, была призвана вернуть ему силы.

Присутствующие замерли в ожидании. Никто не смел даже моргнуть. Неизвестность возрастала, как и недоумение по поводу столь редкого упорства. Условленные час с четвертью подходили к концу, а обвиняемый не сдавался.

Лекарь не сводил глаз с пленника, готовый прервать процедуру, если ему будет грозить смертельная опасность, а дон Гаспар оцепенел. Неужели этот грешник в самом деле выдержит пытки? Свершится ли чудо? Инквизитор уже оглядывался по сторонам, уверенный, что Божественный свет вот-вот окружит нимбом судорожно дергающуюся голову Себастьяна.

– Восьмой кувшин, – приказал комиссар, которому трудно было сосредоточиться, поскольку он также находился на грани духовного экстаза.

Новый поток воды захлестнул горло Себастьяна, последняя горстка песка убегала в крошечное отверстие, разделявшее две колбы. Но он этого не видел. И вообще не видел ничего. Из-за удушья все вокруг превратилось в черное небо, где сверкали ослепительные вспышки. Его окружали сияющие молнии. И мухи. Много мух. Они летели с севера на юг и с востока на запад, прочерчивая в темноте молочно-белые полосы. Сотканная ими паутина внезапно ожила и нависла над его телом, привязанным к наклонной лестнице. Он испугался. Он не мог позволить этой белой сетке коснуться его лица. Она была липкой. Продолжая снижаться, она облепит все его тело, и тогда ему конец. Он должен высвободиться. Он уже чувствовал ее прикосновение к коже. Он ощущал ее клейкость. Нет, нет! Мрак сгущался. А может, он действительно это сделал? Боже! Их убил он! Сеть оплетала его. Он бился в ее нитях. Не позволить ей опутать все его существо. Остановить. Прочь, прочь! Но он увязал в ней все глубже. Он превратился в безвольную жертву, которой отныне владела бесконечная паутина.

И