Кровавый навет - Сандра Аса

что он не выйдет из этого подземелья, пока не испытает на себе каждое пыточное орудие; на самом же деле инквизиторы пускали в ход только дыбу со шкивами и приспособления для пытки водой. Все прочие служили исключительно для устрашения: поскольку закон запрещал наносить увечья, оставлять на теле необратимые следы и учинять кровопролитие, их не использовали ни в религиозной, ни в обычной светской практике. Однако инквизиторы не посвящали узников в эти важные подробности. Наоборот, им позволяли вволю налюбоваться жуткими приспособлениями, равно как и облаченным в черное призраком, которому предстояло орудовать ими, зная, что все остальное сделает воображение.

Хотя беглый взгляд на эту картину пугал даже самых отчаянных, иногда ее оказывалось недостаточно, и тогда прибегали ко второй, не менее хитрой уловке, с которой и столкнулся Себастьян: готовиться как можно медленнее, что обычно выводило жертву фарса из равновесия и она признавалась.

Однако с Себастьяном ни одна из этих хитростей не сработала. Несмотря на то что состояние бедняги все ухудшалось, он стойко принял неизбежное, а потому церемония шла своим чередом.

– Пусть палач разденет обвиняемого догола, – приказал дон Гаспар. – Дайте ему подштанники, чтобы прикрыть срам.

Себастьяна развязали и раздели. Затем палач, изо всех сил старавшийся подорвать его мужество, со скоростью улитки направился в угол, извлек из сундука требуемую одежду и, не ускорившись ни на йоту, вернулся. Себастьян стоял в чем мать родила под холодным взглядом присутствующих, окруженный символами величайшего страдания, голодный, дрожащий от холода, трясущийся от страха, покорно ждущий своей участи.

Он сомкнул веки в отчаянной попытке провалиться сквозь землю. Этого не может быть. Да, он чувствовал себя как в логове демона – такая зловещая обстановка может быть только там, – но, должно быть, это всего лишь сон. Ад наступает после смерти, а он все еще жив; по крайней мере, на это указывает бешеный пульс.

«Я точно заблудился в дурном сне, – думал он. – Пусть я ошибусь, пусть все это исчезнет, как только я открою глаза».

Но иногда кошмарам удается вырваться за пределы сновидений и проникнуть в явь. Себастьян испытал это на себе. Когда сквозь завесу ресниц он увидел реальность, обнаружилось, что его по-прежнему окружает ад и что сам Люцифер, глядя на него из-под черного колпака, протягивает ему подштанники.

Он с отвращением взял их и натянул, стараясь не обращать внимания на исходившее от них зловоние, а также следы человеческих испражнений. На ощупь подштанники были влажными – возможно, по вине предыдущего владельца; Себастьян пал духом, и стойкость, которую он так старательно сохранял, пошатнулась.

– Трибунал предоставляет вам еще одну возможность высказаться, – объявил дон Гаспар. – Признайтесь во всем и избавьте себя от мучений.

– Я не могу признаться в преступлении, которого не совершал, – отказался Себастьян, с усилием сглатывая слюну, чтобы прочистить горло, а вместе с ней проглотить страх, не показывая его врагу. – Я невиновен.

– Как вам угодно. Всевышний не может сказать, что мы не были достаточно настойчивы. Палач, проводите осужденного на дыбу. Сеньор писарь, придвиньте к нему свой стол и разложите принадлежности, дабы лучше слышать все, что он засвидетельствует. Возьмите с собой также большие часы. Это поможет комиссару отмерять стадии пыток. Альгвасил, помогите писарю.

Писарь начал переносить свои принадлежности, альгвасил же установил колонну с часами сбоку от дыбы. Комиссар должен был находиться там во время процедуры, чтобы следить за ходом песочных часов, останавливать и вновь запускать их: в этом деле требовалась строжайшая точность. Поскольку колонна доходила человеку до пояса, а часы тоже были внушительных размеров, Себастьян видел их со своего злополучного места. Правда, они стояли чуть под углом, и, чтобы сверяться с ними, приходилось поднимать голову, но теперь стало ясно: если ему хватит сил, он сможет следить за опорожнением верхнего сосуда и, таким образом, прикинуть, что закончится раньше – муки или его терпение.

Палач указал ему на дыбу и вежливо пригласил занять горизонтальное положение. Себастьян выполнил повеление, хотя его била сильная дрожь и вместо того, чтобы лечь, он споткнулся и упал на скамью ничком. Палач приподнял его, бесцеремонно уложил на спину, приковал к дыбе толстой цепью и затягивал ее до тех пор, пока железные звенья не врезались в кожу. Затем обвил запястья канатами из грубой конопляной веревки, закинул руки за голову и намотал противоположный конец на два шкива, ввинченных в верхний край скамьи. В довершение всего он стянул испытуемому лодыжки и привязал их к двум нижним шкивам.

– Готово, ваша честь, – провозгласил он.

– Итак, начнем, – объявил комиссар, поворачивая песочные часы; дон Гаспар проделал то же самое с часами, что стояли на главном столе. – Первый поворот. Правая рука.

Палач нажал на рукоять, приводившую в действие соответствующий шкив. Веревки натянулись, запястье покраснело, рука распухла от затрудненного кровообращения, а плечевые кости хрустнули, силясь удержаться в суставах.

На долю секунды, которая потребовалась для того, чтобы боль достигла мозга, Себастьян закрыл глаза и спрятался в небытии. Внезапно окружавшую его темноту пронзили яркие вспышки, и по позвоночнику пробежал сильнейший разряд. На лбу выступили бисеринки ледяного пота, ноги окаменели, поврежденная рука сотряслась, вторая дрогнула, спина выгнулась, едва не сломавшись, а затем… он закричал.

– Скажите правду, во имя Господа, – потребовал дон Гаспар. – Мы не хотим причинить вам вред.

– Я невиновен! – завыл Себастьян. – Вот и вся правда.

– Второй круг, – распорядился комиссар. – Правая нога.

Веревка сдавила лодыжку, дернула за колено, затем за бедренную кость, что-то хрустнуло, и Себастьян снова закричал.

– Боже правый! Проявите сострадание!

– Скажите правду, во имя Господа, – повторил дон Гаспар бесстрастно. – Мы не хотим видеть, как вы страдаете.

– Их убил не я. Вы должны мне поверить. Их убил не я!

– Третий круг, – указал комиссар. – Правая нога, еще раз.

Вторая манипуляция с той же конечностью оказалась роковой. Связки лопнули, за ними последовали сухожилия, когда же бедренная кость, лишившись соединительных тканей, вышла из пазухи, Себастьян издал такой душераздирающий вопль, что сидевший рядом с ним писарь подпрыгнул.

Во время четвертого сеанса едва не была вывихнута левая нога, а во время пятого палач свернул узнику правое плечо.

Приглушенное пыхтение Себастьяна следовало безумному ритму натяжения и ослабевания веревок. Его взгляд остекленел, лицо исказилось до неузнаваемости. Все же он нашел в себе силы поднять голову и взглянуть на часы. Он был помещен в тошнотворный калейдоскоп, где сверкающие разноцветные искры боли образовывали тревожные трехмерные фигуры и сменяли друг друга с головокружительной быстротой, и казалось, что прошла целая вечность. А значит, вскоре его оставят в покое и, поскольку он вынесет