Кровавый навет - Сандра Аса

Они добрались до пустынной площади Санта-Крус перед самым рассветом. До дневного столпотворения оставалось еще много времени, но компания инквизиторов предпочитала не привлекать к себе внимания и направилась в заднюю часть Дворцовой тюрьмы. Альгвасилы выгрузили заключенных из паланкинов, пошли с ними в подвал, провели их по нескольким коридорам, а затем разделились. Несмотря на капюшон, Себастьян понял, что его разлучают с Маргаритой. Черные тиски сжали сердце так сильно, что Себастьян, сломленный горем, споткнулся и рухнул на утоптанный земляной пол.

Тюремщики помогли ему подняться, заставили пройти по оставшимся ступеням, потом еще по нескольким коридорам. Стоял ледяной холод, рыхлые стены напитались влагой, воздух был сырым. Когда он уже решил, что его ведут в преисподнюю, ему приказали остановиться. Лязгнул засов, с пронзительным скрипом отворилась дверь, и он представил, что так, должно быть, скрипят адские врата. Его толкнули вперед, он почувствовал, что переступает порог. И когда мгновение спустя с него сняли капюшон, Себастьян с ужасом обнаружил, что действительно оказался в преисподней: в сердцевине вечного пламени.

Он стоял в большом прямоугольном зале со сводчатым потолком и глухими каменными стенами. Зал освещали прикрепленные к стенам факелы – по крайней мере, так было задумано, поскольку исходивший от них густой непрозрачный дым застилал все помещение и света почти не было.

В этом тумане Себастьян различил длинный узкий стол, стоявший вдоль одной из стен. Стол был покрыт пурпурным холстом; в его противоположных концах горели две зеленые свечи. В центре стояли серебряное распятие и песочные часы, отмерявшие различные стадии мучений; другие часы, большего размера, но рассчитанные на тот же временной промежуток, стояли поодаль, на колонне.

В зале Себастьяна уже ожидали дон Гаспар, комиссар и двое распорядителей пыток – священнослужители, следившие за тем, чтобы во время пыток не был отклонений от правил. Все четверо сидели неподвижно, с опущенными веками, молитвенно сложив руки, перебирая четки и шепча литании.

Слева от главного стола стоял столик поменьше; за ним сидел тайный писарь, который затачивал перо, готовый заносить на бумагу вопросы, ответы, молчание, стенания, хруст костей, вопли и мольбы о пощаде. Все происходившее в этих стенах излагалось в мельчайших подробностях, и писарю была доверена эта нелегкая задача.

Оглядев зал, Себастьян пошатнулся.

С потолка свисали канаты, цепи и две деревянные клетки. Под ними возвышалась дыба – перекладина с прикрепленными к ней веревками, которыми связывали запястья осужденного: его поднимали, а затем резко отпускали, не давая ступням коснуться пола, что вызывало сильнейшее натяжение связок, так что плечи выходили из суставов. Рядом были колодки с тремя отверстиями для головы и рук, а чуть в стороне, заметил Себастьян, стоял стул с шипами на спинке и сиденье, причинявшими невыносимую боль.

Ошеломленный, он уставился на инструменты, висевшие на стене. Пилы, щипцы для вырывания ногтей, тиски для дробления пальцев рук и ног, тесаки, кнуты, шипастые ошейники, вилы, «кошачьи когти», сдиравшие плоть с костей, кандалы разных размеров, кляпы, «дружеские объятия», ножи, стилеты и великое множество прочих приспособлений, способных устрашить даже самого отчаянного смельчака.

В углу помещались три шлема: один для головы, второй для мужских гениталий, третий для женских. В шлем засовывали голодную крысу, а затем надевали его на жертву: грызун терзал жертве лицо или срамные места, и та испытывала невыразимые страдания. Еще там были горящая жаровня, миска с растопленным салом, кисть и раскаленный железный прут: тело смазывали салом и прижигали каленым железом.

Посреди зала возвышалась скамья со шкивами по краям, на которые были намотаны веревки; специальная рукоять приводила их в движение. Себастьян догадался, что этим устройством пользуются для разминки, потому что палач, человек в черном балахоне и в черном колпаке с прорезями для глаз, распутывал веревки и смазывал шкивы жиром.

Внезапно он вздернул подбородок и вперил в узника зловещий взгляд. Себастьяна пробрал смертельный ужас, и он сделал глубокий вдох в тщетной попытке сохранить спокойствие.

– Добро пожаловать в камеру пыток трибунала святой инквизиции, – приветствовал его дон Гаспар. – Мы знаем, что это место не предвещает ничего доброго, и, поскольку один лишь его вид вызовет у вас желание признаться, готовы дать вам возможность подробно осмотреть наше… оснащение. Мы не ставим цель причинить вам вред, Себастьян. Скажите правду, и вы уйдете, не пострадав от этих орудий, если же будете настаивать на молчании, то не избегнете пыток. Итак, спрашиваю еще раз: признаете ли вы, что похитили христианского ребенка, умертвили его и вырезали его сердце?

– Если бы я согласился с этим чудовищным утверждением, то нарушил бы клятву, данную на Библии, – ответил Себастьян, дрожавший от страха, но полный решимости бороться. – Я не собираюсь брать на себя преступление, совершенное не мной.

– Тогда да хранит вас Бог. Приведите лекаря, альгвасил. Пусть осмотрит обвиняемого и определит, в состоянии ли он выдержать процедуру.

Вскоре в зал вошел мужчина зрелых лет, по внешности – самый обычный врач: аккуратная белая бородка, бурое суконное одеяние вроде рясы, темный шерстяной плащ, черная шапочка и кольцо на большом пальце. Приблизившись к дрожащему Себастьяну, он исследовал его зрачки, рот и горло, согнул ему руки в локтях, ощупал позвонки на спине, плечи и некогда выпуклый живот, который так уменьшился, что сквозь кожу проступали ребра. Закончив осмотр, он кивнул.

– Занесите в протокол: лекарь разрешает пытку, – распорядился дон Гаспар. – Оставайтесь в зале и наблюдайте за состоянием обвиняемого во время процедуры. Если заметите истечение крови, риск нанесения увечий или угрозу смерти, доведите это до нашего сведения, чтобы члены трибунала посовещались и вынесли решение.

Не сказав ни слова, врач поклонился и устроился на табурете рядом с дыбой.

Себастьян в недоумении созерцал жуткую картину. Все вели себя так невозмутимо, будто готовились к рутинному рабочему дню: священники молились, писарь раскладывал свои принадлежности, палач расставлял орудия, словно взятые из Дантова ада, с безмятежностью бакалейщика, раскладывающего товары на прилавке, а врач сидел чуть поодаль, как человек, собирающийся насладиться спокойным вечером в театральной ложе. Если бы Себастьяна не душил ужас и паника не сковала ему внутренности, сцена показалась бы ему даже комичной. Вдобавок все происходило очень медленно. Главные герои двигались с раздражающей неторопливостью, которая отнюдь не успокаивала, а, наоборот, постепенно подрывала его стойкость.

Он не знал, что именно этого добивался трибунал. Типичная инквизиторская стратегия: оказывать психологическое давление на осужденного, чтобы тот сознался без единого прикосновения к его телу. Существовали две уловки, чрезвычайно изощренные и одновременно действенные. Первая заключалась в том, чтобы обмануть заключенного, заставив его думать,