Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 - Лен Дейтон

— Что слышал, дорогой. Лондон предлагает Эриху Штиннесу за переход четверть миллиона долларов.

Она прекрасно понимала, какую бомбу взорвала сейчас. Я сразу подумал, что именно ради этой новости она и уговаривала меня остаться на ужин.

— Странно, — промолвил наконец Вернер. — Ты что-нибудь об этом слышал, Берни?

Но Зена не дала мне ни малейшего шанса нейтрализовать последствия произведенного взрыва. Она тут же выпалила:

— Это примерная сумма, которая включает в себя машину и прочие расходы. Но она не подлежит налогообложению и не включает в себя дом — с двумя спальнями, — который ему обещают. Распоряжаться своей судьбой он собирается в одиночку. Жену он не хочет брать с собой. Даже говорить ей не будет. Он боится, что она продаст его. Они уже не живут друг с другом, ругаются все время.

— Четверть миллиона долларов! — не мог успокоиться Вернер. — Это же… Это около семисот тысяч марок! Нет, я в это не верю.

Зена поставила передо мной струдель и взбитые сливки.

— Ты сливки в кофе положишь, Вернер? — Она налила чашку кофе и протянула ее мужу. — Верите вы, не верите — но это так. Такое он получил предложение.

— Я об этом ничего не слышал, Зена, — подал голос и я. — Я вроде как занимаюсь этим делом, но и слыхом не слыхивал про такую кругленькую сумму. Если бы Лондон собирался предложить ему эту четверть миллиона долларов, то они информировали бы меня, как ты думаешь?

Это, собственно, был риторический вопрос, но Зена ответила и на него:

— Нет, мой дорогой Бернард, я больше чем уверена, что они тебе не сказали бы.

— Почему же? — удивился я.

— Напряги воображение. Ты старший сотрудник Центра, может быть, более важный, чем такой человек, как Штиннес.

— Гораздо более важный, — проговорил я с набитым ртом.

— Вот именно, — подчеркнула Зена. — Значит, если Эрих стоит Лондону четверть миллиона долларов, то ты будешь стоить Москве столько же.

Я не сразу сообразил, что она хочет сказать, а когда до меня дошло, я улыбнулся.

— Значит, ты хочешь сказать, что Лондон боится, как бы я не узнал, чего я стою, и не побежал в Москву назначать за себя эту цену?

— Конечно, — на полном серьезе ответила Зена.

Ей было двадцать два года, и мир являлся ей сейчас в такой же простоте, как и мне, когда я был в ее возрасте.

— Я заломил бы за себя побольше четверти миллиона долларов, чтобы скрасить перспективу провести в Москве все оставшиеся дни, — твердо произнес я.

— Ты только не уходи от ответа, — обратилась ко мне Зена. — Скажи, ты действительно думаешь, что Эрих проведет всю оставшуюся жизнь в Лондоне?

— Нашла что спрашивать, — бросил я.

Я покончил со своим куском струделя и перешел к кофе. Кофе Зена приготовила крепкий, она любила такой, но я добавил в свой сливок, Вернер — тоже.

Вернер потер лицо ладонями, взял свою чашку кофе и перешел в кресло. Он выглядел очень усталым.

— Ты понимаешь, о чем говорит Зена, Берни?

Взгляд его перебежал с меня на Зену, потом обратно. Ему хотелось, чтобы спор проходил мирно.

— Нет, — сказал я.

— Давай разовьем эту идею чисто теоретически, — предложил Вернер таким тоном, будто оправдывался. — Москве нужно будет выкачать из тебя как можно больше. Сколько это займет времени? Ну полгода. Максимум год.

— А после этого? Развивая эту идею чисто теоретически, что случится со мной после?

— Получишь новое удостоверение личности и прочие документы. Теперь, когда у КГБ есть целая новая фабрика по производству фальшивых документов, это возле аэропорта Шёнефельд, они могут делать бумаги, которые выдержат любую проверку. Немецкое мастерство, понимаешь ли! — Вернер слабо улыбнулся, чтобы его слова носили характер шутки.

— Немецкое мастерство, — повторил я.

Русские пользуются им с сорок пятого года. Они собрали вместе разрозненные остатки эсэсовского подразделения «Amt VI F» на берлинской Дельбрукштрассе и, используя находящуюся рядом бумажную фабрику, а также мастеров фальшивок, располагавшихся близ концлагеря Ораниенбург, развернули производство высококачественнейших фальшивок — от шведских паспортов до британских пятифунтовых купюр.

— Значит, все новые документы. Плюс неограниченное количество фальшивых бумажных денег. Какое счастье, Вернер.

Вернер посмотрел на меня из-под отяжелевших век.

— Те, кто переходит на сторону Москвы, всплывают потом в таких отдаленных местах, — сказал он. — Мы знали с тобой о некоторых жителях Кейптауна, Рима и — где был этот, последний-то? — где-то в Боливии, что ли? Они поменяли и имена, и фамилии, и род занятий…

— За четверть-то миллиона долларов? И провести остаток дней своих в Кейптауне, Риме или Боливии? — недовольным голосом произнес я.

— Зена не имела в виду, что ты пойдешь на это из-за четверти миллиона долларов, Берни.

— Нет? А что ты имела в виду, Зена? — обратился я к ней.

— У тебя нет оснований обижаться, — успокоила меня Зена. — Ты все слышал, что я говорила. Я сказала, что твое лондонское начальство будет бояться: а вдруг ты что-то такое сделаешь. Я же не сказала, что сама так думаю. Они и Вернеру не доверяют, и тебе не доверяют, и мне не доверяют.

— А про себя что ты можешь сказать? — полюбопытствовал я.

Зена притронулась к ожерелью, погладила воротник шелкового жакета и посмотрела в бесконечность, словно ее мысли были заняты более важными делами.

— Они не хотят, чтобы я была в контакте со Штиннесом. Я спрашивала об этом Дики Крайера. Он даже не удосужился ответить мне. А с полчаса назад я упомянула об этой идее тебе. Ты сразу переменил тему.

— Ты точно знаешь, что у Эриха Штиннеса только один ребенок? — спросил я Зену.

— Не совсем ребенок. У него сын восемнадцати лет. Может, ему уже девятнадцать. Ему не удалось в прошлом году поступить в Берлинский университет — несмотря на то, что он получил очень высокие оценки. У них там система, при которой предпочтение отдается детям рабочих от станка. Эриха это вывело из себя.

Я встал из-за стола и подошел к окну. Наступили сумерки. Квартира Вернера в фешенебельном пригороде Берлина Далеме выходила окнами на другой такой же дорогой жилой массив, а их разделял темный парк Грюневальд, протянувшийся на шесть километров. В теплый солнечный день через открытые окна можно было почувствовать, что такое знаменитый Berliner Luft[45], но сейчас уже совсем почти стемнело, а на стекла закрытых окон накрапывал дождь.

Провокационные замечания Зены достали-таки меня. Почему же наши не информировали меня насчет этих предложений Штиннесу? Мне ведь выпало не бумажки к делу приобщать в этой операции, а вербовать — а это самая сложная роль