Тетрадь князя Путятина - Елена Дорош

– Из образованных, значит?

– Гимназию окончила. Ее отец в сыскной полиции служил, она ему помогала.

– Еду в узелке носила, что ли?

– У нее талант сыщицкий. В шестнадцать лет первое дело раскрыла. Убийцу нашла.

– Это ты к чему ведешь?

– К тому, что если Путятина придется по заграницам ловить…

– Да понял я. Не каркай раньше времени. Сейчас не об этом думать надо, а о том, что докладывать в Москву. Там еще неизвестно, как воспримут. Если в самом деле Путятин уже за кордоном, задницу припечет всем. Мне первому.

– Вариантов нет, товарищ Медведь.

– Сам знаю. Только не люблю я этого Мессинга. Наслышан о его работе, когда он на моем месте был. Всегда норовил свою голову из-под топора убрать, а чужую подставить. Как бы в этот раз той головой моя не оказалась. Да не смотри ты так! Это я так, для себя говорю! Как только путиловцы подтвердят, что в тетради Путятина могли быть секретные разработки, сразу позвоню наверх. Все, иди. Если понадобишься, вызову.

Березин был уже в дверях, когда Медведь окликнул:

– И насчет своей девки толковой я усек. Буду иметь в виду. Мы это дело начали, нам и заканчивать. А то набегут специалисты московские, а потом и медальку себе на грудь повесят. Все мы! Все мы! А нам – шиш да маленько! Умойтесь, дескать!

И, остыв, добавил:

– А дело это пахнет плохо. Шпионажем пахнет.

Погулять с Машей Анна не успела. Вызвали на очередное убийство, и домой она вернулась за полночь, когда ребенок уже спал.

Анна уснуть не могла. Странный внутренний тремор появился снова, и, сидя за столом в кухне за стаканом остывшего чая, она пыталась разгадать, что он сулит.

В августе тридцать первого

Вячеслав Рудольфович прошел к двери в свой кабинет и оттуда, повернувшись, скомандовал секретарю:

– Вызовите начальника секретно-оперативного отдела. Срочно.

Несколько минут Вячеслав Рудольфович тяжело шагал по кабинету, растирая грудь. Грудная жаба в последнее время мучила его все сильнее. Как и бронхиальная астма, порой лишавшая сил настолько, что приходилось не только работать, но и заседания проводить лежа. Вот и сейчас он с трудом справился с приступом кашля, зная, что если позволить тому овладеть собой, долго не сможет успокоиться, потом наконец сел за стол и, заслышав шаги за дверью, невольно поправил сначала галстук, а потом пенсне.

В гимназии он учился в одном классе с будущим диктатором Александром Колчаком, а в Петербургском университете, будучи активным участником литературного кружка, близко сошелся с однокурсником Борисом Савинковым. Савинков стал первым читателем и критиком сочиненного Вячеславом опуса «Роман Демидова», пропитанного, как и положено в те годы, духом декадентства. Впрочем, все это ни для кого не было тайной, и свои нелестные для сотрудника ОГПУ знакомства он давно компенсировал не только дружбой и личной преданностью главному чекисту всея Руси Феликсу Эдмундовичу, но и тем, что лично курировал операцию, которая закончилась арестом бывшего друга Бори Савинкова. В партийных кругах он слыл интеллектуалом и, поддерживая имидж, никогда не носил кожаных тужурок. Некоторые косились, но он твердо знал, что именно эта подчеркнутая интеллигентность нравится Иосифу Виссарионовичу. Вячеслав Рудольфович понимал, что у них, таких, на первый взгляд разных, на самом деле немало общего. Оба, он и Сталин, всегда предпочитали холодное молчание громким заявлениям. Когда-то на торжестве, посвященном десятилетию революции, прямо с большой трибуны Вячеслав Рудольфович произнес: «Главное достоинство чекиста – молчать». И для него это был не только профессиональный, но и личный принцип. Вот почему Сталин как-то сказал о нем, что это «надежный кадр».

Почему же ему все время хочется поежиться, когда рядом находится его заместитель – маленький коротконогий человечек с противными усиками под носом? Генрих Григорьевич. Или правильнее сказать Генах Гершенович.

– Разрешите, товарищ Менжинский?

– Проходите, товарищ Ягода.

Менжинский сделал вид, что дочитывает важный документ, и начинать разговор не торопился.

В принципе, он был доволен тем, что удалось сделать, сменив на должности руководителя ОГПУ Дзержинского, и одним из главных достижений считал создание советской внешней разведки, которую, имея опыт дипломатической службы и сбора разведданных за рубежом, сформировал в прямом смысле слова с нуля.

Надо сказать, сделал он это весьма своевременно, именно в тот момент, когда враги СССР снова зашевелились в своем логове.

В январе двадцать шестого года из Лондона от легальной резидентуры поступила важная информация. Суть заключалась в том, что из Форин-Офис стал приходить ряд сообщений, касающихся отношений Англии и России. Можно было сделать вывод, что со стороны Англии предприняты шаги, которые должны стать для Страны Советов катастрофой. Сообщалось, что еще в декабре двадцать пятого года всем дипломатам в европейских странах предписывалось собрать максимум информации о том, какие русские эмигранты находятся в данной стране, какие существуют русские организации и насколько они объединены. Цель была очевидна. Эмигрантов предполагалось привлечь к операции по свержению власти в СССР или, по крайней мере, захвату власти в Сибири и на Дальнем Востоке.

Активизация белогвардейской эмиграции и политика Великобритании в отношении России подтвердили все сообщенные резидентами факты. Нота Чемберлена за отказ прекратить поддержку Китая сначала спровоцировала резкое ухудшение отношений между Москвой и Лондоном, а затем и вообще привела к разрыву дипломатических отношений. Однако Москва благодаря внешней разведке была своевременно осведомлена об этой угрозе, и это было личной заслугой его, Вячеслава Менжинского.

Когда же против Страны Советов стала формироваться так называемая «Малая Антанта», которая принялась налаживать связи с пресловутой «Большой Антантой», СССР действительно попадал в чрезвычайно сложную ситуацию. Другое дело, что в силу множества причин члены двух Антант не только не смогли согласовать свои военные планы в отношении Советского Союза, но и даже – несчастные снобы! – договориться между собой, кто начнет первым.

В любом случае он как руководитель ОГПУ сработал на опережение: начал ударными темпами укреплять внешнюю разведку и для этого первым делом добился важного решения Политбюро. Уже в январе тридцатого года вместо прежних закордонной части и отделения иностранной регистратуры было создано восемь отделений. Восемь! Начальником обновленной и усиленной службы внешней разведки остался Мессинг. Тогда Вячеславу Рудольфовичу казалось, что на верного служаку Станислава Адамовича можно делать ставку, однако это было ошибкой. Его личной ошибкой.

Однажды Мессинг сглупил. Да еще как!

Будучи руководителем Ленинградского ОГПУ, он подсунул своего агента – и кто только надоумил! – в любовницы Климу Ворошилову. Она и сделать ничего толком не успела, однако нашлись