Лютоморье - Владимир Алексеевич Ильин

Не нравилось мне с уважаемым Рэмом разговаривать — всякая гадость после этого обычно бывает. В сторону двери закрывающейся глянул да еле удержался, чтобы не плюнуть от досады.

Но да что поделать — принялся одежку приводить в порядок да инструмент обратно укладывать. Чтобы, ежели в ночь разговор уйдет, самому потом ни на что не наступить. Да и Ухо рядом вертится — не порезался бы.

Вроде немного дел — а все равно провозился, что солнце за коньки соседних домов ушло. А может — и хорошо это. Вдруг и без меня разговаривать устанут.

— Иди, иди в будку, — шикнул я на щенка, ногой придерживая, чтобы в дом за мной не заскочил. — Для кого старый кафтан да куртку туда застелил? Вот и жди.

Сам в сени дома-пятистенка заскочил. Увидел валенки Рэма, на ступенях вверх оставленных, да и сам разулся, раз уж заведено тут так.

Думал — холодно будет в одних носках, да оказалось, будто каждая половица как с летних дней теплом напиталась, так и с тех пор и греет. Волшебство какое-то, не иначе. Да и приятно очень — я аж постоял на месте, покрутился.

«То-то хозяйка ни разу из поленницы дров в дом не носила». — Только сейчас сообразил я некую несуразицу.

Видимо, только для бани те и были приготовлены — я их и тягал, печку прогревая.

«Жаль, в бане досочек таких чудных нет. Али боятся жара и воды?» — хмыкнул я, внутреннюю тяжелую дверь на себя потянув, да внутрь терема заглядывая.

Бывал я тут, когда влюбленных мы с ведьмой изображали — правда, в те дни разуваться мне не велели. Зато с тех пор не изменилось ничего внутри. Справа от входа стояла беленая каменная печь, от которой угол со спальней был отделен. Слева — стол большой обеденный и выделенная комнатка для гостей. Впереди — рукомойник рядом с окошком, да полотенце расшитое на стене.

Только людей нет — ни Вары, ни Рэма.

Невольно я на дверцу в подвал посмотрел — с железным кольцом, выделялось оно на полу и было оно от рукомойника недалече. А потом приметил, что дверца дома справа от нее открыта. Низенькая — думал, во двор та ведет. Но раз холода нет, то есть у дома еще комнаты.

— Здесь я, уважаемые, — обозначил себя от входа, на месте стоя.

Потоптался, ответа не дождавшись, и к примеченной дверке направился.

«Звали — звали. Вот и пришел», — буркнул про себя.

А за дверкой той — коридор оказался, да длинный, как в боярских теремах. Справа-слева дверки закрытые, столь же невысокие, а совсем впереди еще одна, приоткрытая — тёплый свет лампы оттуда исходил.

«Туда мне, значится», — шагнул я, да не удержался — вместо того, чтобы вперед идти, первую же дверь справа открыл.

— Хозяйка, здесь ли вы? — Спросил я громко, глядючи на деревянные ящики с землей, по полкам в небольшой комнате расставленные.

И в каждой той землице отдельно — цветы алые да синие, серебристые да фиалковые вверх тянутся.

Оконца, даже самого малого, нет — зато ажно десять светляков над потолком вместо солнышка. Оттого столь ярко — что я аж глаза прикрыл. А цветам то, видимо, в радость — вон какие бутоны налились.

«Хитро», — признал я. — «Вместо того, чтобы по лесу и болотам ходить — у себя под боком выращивает».

— Здесь мы, Вер! — Донеслось из дальней комнаты.

В комнате деловито прожужжал здоровенный шмель, от ящика к ящику перелетев — и я тихонечко дверку закрыл.

— Иду! — Заторопился я.

Дверь мне навстречу отворили — так что комнату с круглым столом, скатертью накрытый, да с самоваром и чашками расписными я с половины пути разглядел. Как и резные стульчики, словно бы из одного куска дерева выточенные, на которых Рэм и Вара чаевничали.

— А чего здесь, а не там? — Полюбопытствовал я, нагибаясь, чтобы низкий свод перед дверью миновать.

— Там для чужих место, — ответил Рэм, самолично чашку мне наполняя.

Там и стульчик для меня нашелся — я сел на него осторожно, уж больно хрупок на вид.

Обернулся — а красиво. Комната — иным боярским залам бы медяк на бедность бы подала. Здоровенная — хоть пляши, да из кирпича сложена. Каждый кирпичик поверх расписан — и выходило, что не стены, а три картины вокруг нас, с летним садом и прудом. А вместо простых окон — часть потолка в стекле оказалась. Правда, снег то стекло завалил так, что только светло-серый свет внутрь заходил. Ну да пять светляков волшебных по углам всякую темень прогоняли.

— Богато живете, — цокнул я, вновь к столу поворачиваясь.

Кроме чая — в плетеной корзиночке баранки да пряники имелись. Подусохли правда — из тех, что я дарил. Но до них, пожалуй, и не дойдет — ухватился я взором на темные плиты заморского шоколада. Сколотые, осыпавшиеся крошкой в подставленное под него блюдо — его явно тут ели, а не хвастались, как стали бы делать в других домах.

Шоколад вместе с табаком везли из таких далей, что человек уезжал молодым, да стариком возвращался — так говорили. А по мне так — ежели знаешь, что всю жизнь на путь уготовано истратить, то бросай весь табак в море и шоколадом все грузи.

Хотя Рэм бы не согласился. Правда, с табачком в руках я его давненько не видел — потому как ни вознице, ни приживале в доме родни им пахнуть никак нельзя. Наверное, мучается сильно — табак тот в привычку входит сильнее, чем горькая у пьяницы по утру. Вот шоколад — совсем другое дело. Он человеком править не способен.

В животе загудело призывно, а сам я тайком слюну сглотнул.

В общем, ладно бы боярский стол — не на всяком княжеском такое было.

— Нешто знаешь, что это? — Хмыкнул Рэм, взгляд мой отметив.

— Доводилось едать, — солидно кивнул я, выпрямившись. — Горьковат, но к чаю должен быть весьма хорош.

— Все так, — покивал он. — Вара, угостишь гостя?

— Да он с моей руки не возьмет. — Холодно вымолвила она. — Не надо ему.

— Чего это не возьму? — Возмутился я тихонько.

— А кто мою стряпню не ест, собаке скармливает? — Ровно та продолжила.

— Так то для собаки ведь еда? — Удивился