Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова

Чистить сели все втроем, еле разместившись в крохотной кухне. Зоя быстро втянулась в работу, она вообще не любила просто так сидеть без дела.

Если бы объявили конкурс на лучшего чистильщика, без сомнений победил бы Ян. Жюри выставило бы ему высшие оценки и за скорость, и за мастерство. Зоя шла следом за ним с небольшим отрывом, а вот Диму не пропустили бы даже в четвертьфинал. Похоже, он вообще первый раз в жизни взял в руки кухонный нож.

Зоя улыбнулась. Последний раз она так не умела чистить картошку лет в пять. Максимум в шесть.

«Лишь бы пальцы себе не отрезал», — подумала она с нежностью.

До сегодняшнего дня Зоя не знала, что картошка может быть самостоятельной едой. Только гарниром. Гости редко заглядывали без приглашения в родительский дом, но всегда находилось, чем их встретить. Всегда в холодильнике имелся сыр, колбаса, несколько банок консервов, в буфете хранился солидный запас конфет, мама почти каждый день пекла что-нибудь к чаю. Благодаря дедушке, пережившему блокаду, в семье сохранялось уважительное, бережное отношение к еде. Например, никогда, ни при каких обстоятельствах не выбрасывали хлеб. Сушили сухари для панировки, или мама делала хлебный пудинг, или котлеты. Не доесть тоже считалось грехом, мама раскладывала порции по принципу: лучше попросить добавки, чем оставить на тарелке. Продукты берегли, но не экономили.

Короче говоря, вкусная еда дома не переводилась, так же как и у подруги Лизы, и у родительских друзей.

Такого, чтобы она пришла в гости к Лизе, например, а та бы от всей души предложила хлеб с картошкой, невозможно себе представить. А у Яна и Димы это, похоже, в порядке вещей.

Теоретически Зоя знала, что ее семья живет намного лучше большинства людей, что такие блага, как просторная квартира в центре, где у каждого члена семьи своя комната, дача на Карельском перешейке, солидная «Волга» у папы и юркие «Жигули» у мамы, доступны лишь единицам советских граждан, что в магазинах продается далеко не та еда и одежда, к которой она привыкла с детства, но проблемы социального неравенства интересовали ее меньше всего.

Когда ты сама и все твое окружение живете в достатке, естественно, кажется, что это нормальная жизнь нормальных людей. А у кого не так, те сами дураки и лентяи. Однако же Колдунов совершенно точно не лентяй, и дураком его не назовешь…

А как живет Дима? Неужели в такой же тесноте и убожестве?

Пока она раздумывала над несовершенством мира, Колдунов зажег газ, с грохотом поставил на плиту огромную чугунную сковородку и в ожидании, пока она как следует раскалится, стал быстро нарезать картошку аккуратной соломкой. Нож мерно стучал по разделочной доске.

Зоя вымыла руки и сняла фартук.

— Вот так, — сказал Ян, не оборачиваясь, — растишь-растишь хирурга, душу вкладываешь, делишься всем, что знаешь, а он бац и выходит замуж.

— И что?

— И все.

— Мы вообще-то не фанаты домостроя, — улыбнулся Дима, — и в курсе, что женщина тоже человек.

— Вот именно, — поддакнула Зоя, испугавшись, что Ян больше не будет учить ее работать.

— Конечно, но семейному человеку-женщине намного тяжелее, чем человеку-мужчине, — вздохнул Ян, — все нормальные хирурги, которых я знаю, домой ходят только есть и спать, а у женщины при всем желании так не получится.

Зоя нехотя кивнула. Она понимала, о чем говорит Колдунов, что это не про место женщины на кухне и не про природное превосходство мужского ума, даже если в нем всего полторы извилины. В его словах было только глубокое сочувствие женской доле, у которой в биологии прописана забота о семье и детях, и мысли об этом всегда будут на первом месте, и любой выбор будет сделан в пользу детей. Это не плохо и не хорошо, это просто есть, и с этим придется считаться.

— Не волнуйся, Ян Александрович, не пропадет твоя наука. — Дима взял ее за руку. — Обоймем необъятное и совместим несовместимое.

Пробормотав себе под нос что-то вроде «дай бог», Ян бросил картошку на сковороду. Масло зашипело, зашкворчало, и по кухне поплыл приятный аромат домашнего ужина.

Ян протянул Зое деревянную лопаточку, чтобы она помешивала будущую еду, а сам полез в шкафчик за тарелками.

— Посидим по-царски, — сказал он, — вроде бы еще банка шпрот должна быть, но не исключено, что мы ее уже сожрали.

— Ян Александрович, не ищите, не надо. — Зоя энергично перемешивала картошку, чтобы не пригорела, хотя знала, что это противоречит кулинарной науке.

— Во-первых, в неофициальной обстановке просто Ян и на «ты», договорились? А во-вторых, надо. — Он помахал перед носом Зои консервной банкой. — Мы с Константином Петровичем не голодаем, можете не переживать, ибо голодающий человек всегда точно знает, есть у него шпроты или нет.

Дима молча смотрел, как Зоя жарит картошку.

Тут зазвонил телефон, и Ян, извинившись, убежал в прихожую.

— Да… да… да побойтесь бога! — слышался его голос, приглушенный уютным шумом закипающего чайника. — Да я сутки не спал, только ужинать собрался… ладно…

Трубка стукнула о рычаги, и Ян вернулся, хмурый.

— На том свете, говорят, поспишь и поужинаешь.

— Откуда столь мрачное пророчество? — улыбнулся Дима.

— Из Костюшко, откуда… Там опять у них завал, нужны руки на резекцию желудка. А я территориально самый близкий.

— Может, я пойду? — вызвалась Зоя.

Ян посмотрел на нее внимательно и покачал головой:

— Нет, Зоя, не обижайся, но сегодня там не до педпроцесса. Нужен опытный боец, а ты, прости, только под ногами будешь путаться. Черт, опять не поел, а главное — не попил!

Сокрушенно вздохнув, Ян нацепил на вилку несколько ломтиков картошки прямо со сковородки и осторожно съел, непрерывно дуя.

— Горячая!

— И сырая, — добавила Зоя.

— Согласен, — кивнул Ян, взял с тарелки два куска хлеба и пояснил: — Сожру по дороге.

Дима сунул ему шпроты и вино:

— Возьми с собой, будет чем подкрепиться после операции. Мы прямо как знали, не успели еще открыть.

— Спасибо, отказываться не стану, — Ян положил бутылку в карман ветровки, которую уже успел надеть, — как