Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Однако, увлекательное чтиво, – усмехнулась я. – Интересно, а обычные книги, например, какие-нибудь романы он успевает читать?

– Да, когда едет в какую-нибудь деревню сквозь бурю, метель и поземку – вот тогда по дороге и успевает, – Маргарита улыбнулась. – А когда же еще ему читать?

Вдруг позади нас скрипнула дверь, и мы все, словно по военной команде, резко повернули головы на звук. В дверном проеме стояла женщина – высокая и, скорее, не стройная, а сильно похудевшая. Одета она была в черное платье, похожее на Маргаритино, черные волосы аккуратно уложены в высокий строгий пучок, а на шее поблескивал черненый серебряный латинский крест.

Впервые мне удалось увидеть мать Маргариты не издалека и при обычном свете. Красивая женщина с очень грустным и усталым лицом, возможно, немногим младше моей матушки. Маргарита совсем не была похожа на нее, разве что, манерой держать голову чуть набок. Лицо Ядвиги Мацевич полностью повторилось в ее умершем сыне Януше, который глядел на нас с карточки, стоявшей на столе в рамке.

– Добрый вечер, Софья Николаевна, – сказала она, глядя мне в глаза и пытаясь улыбаться. Лицо ее выглядело добродушным, на нем, при всей грусти, не было ни тени недружелюбия или чего-то подобного. Очевидно, она знала, кто я.

– Здравствуйте, – тихо сказала я.

– Тебе лучше, Ядвига? – Яков Иванович вскочил с места и направился к жене, и, взяв ее под руку, повел к столу.

– Лучше, только голова немного болит, – ответила она, садясь рядом с мужем. – До меня донеслось, как вы здесь обсуждали Потоцкого. Моя бабка, кузина которой вышла замуж за дальнего родственника этого писателя, была уверена, что он вампир. Она, упокой Господь ее душу, правда, верила во все подряд, что ей ни расскажи, и собирала истории и сплетни со всех воеводств.

Я, как и мой батюшка, конечно, любила разные истории, а потому Ядвига Болеславовна, которой так внезапно стало лучше, страшно заинтересовала меня.

– А может, вы расскажете что-нибудь? – выпалила я. – Что-нибудь из истории Польши…про какие-нибудь замки, рыцарей и все такое прочее?

– Про рыцарей… – она задумалась, немного опустив голову, – Про рыцарей так сразу и не вспомню чего-нибудь необычного, а вот про кастеляна замка есть одна история. Есть такой замок в Ливе, что в Мазовии. Вернее, сейчас этот замок уже почти разрушен, но построен он был давным-давно, еще в Средние века. В замке был кастелян, который жил в нем с женой. Он очень любил ее и часто дарил ей что-нибудь, и вот однажды решил подарить ей драгоценный перстень, но вскоре ценный подарок куда-то запропал. Тогда он подарил ей еще один, но и эта вещица куда-то подевалась. Тогда кастелян решил, что супруга ему изменяет и потребовал обезглавить ее. А позже, когда возле замка что-то строили и валили деревья, в одном из сорочьих гнезд, сбитых наземь, нашли эти кольца. Говорят, ее душа после смерти не нашла покоя, и так и бродит теперь уже по развалинам Ливского замка. Ее называют Желтой дамой, потому что случайно зашедшим в замок путникам она показывается в своем любимом желтом платье.

Ну и история! Правда, не самая страшная из тех, что я слышала, и все же – что может быть хуже, чем глупый супруг, толком не разобравшийся в произошедшем? Это, пожалуй, пострашнее, чем гремящие цепями привидения!

– Кстати говоря, я подумал… – спохватился Яков Иванович, – Может, ты и про Менцицкого герба Порай что-нибудь помнишь?

И тут я вспомнила: Менцицкий – это тот пан-волколак, чей особняк сгорел во время прошлого восстания. Я все думала, мог ли это быть тот же самый старик, который так напугал моего отца и всучил ему зеленое кольцо?

Ядвига задумалась, нахмурившись и помешивая ложкой сахар в горячем чае.

– Менцицкий… тот, которого звали ликантропом? – заговорила она, поднимая голову и смотря куда-то вдаль. – Помню, про них говорили, что это была очень красивая семья, правда, они любили иногда женить близких родственников, и оттого у них со временем помутился рассудок. Уж не знаю, от этого ли, но что есть, то есть. Это все, что я знаю о нем, кроме всем известной истории про сожженный особняк.

В тот вечер я долго не могла уснуть. Михаил уехал из города по каким-то полицейским делам, и мне было до безумия скучно дома, поскольку Ваня и Катерина все время болтали, склонившись друг к другу белокурыми головами, словно какие-то Амур и Психея. Ночью мне приснился полыхающий посреди леса огромный дом, который через несколько секунд вдруг почему-то превратился в маленький пятистенок.

***

Следующий день огорошил нас внезапной новостью.

Дело было так: до обеда, когда дома были только я и Катерина, к нам заехал Леонтий Внуков с младшим сыном. Как всегда загрохотав своими громовыми голосами и чуть не свернув со столов пару дорогих ваз, они уселись на диван в гостиной и объявили, что завтра в их доме состоится праздничный обед, и если хоть кто-то из нас откажется на нем быть, тот будет навечно изгнан из приличного общества, под которым они видели самих себя. Быть отлученными от дома Внуковых нам, конечно, не хотелось, и мы с Катериной пообещали, что будем и непременно приведем всех своих мужчин.

Следующим утром, собираясь в управу, батюшка мой не находил себе места, размышляя о том, что же такого нам заготовил Внуков и пытаясь вспомнить, нет ли у кого из Внуковского дома сегодня именин. Пока он листал календарь, выяснилось, что мы забыли настоящее церковное имя Агантия. Я настаивала на том, что он Агафангел, а отец считал, что Агафон.

Так или иначе, а идти пришлось. Мы влезли в шубы и, натолкавшись в крытые сани под ворчание Федота, тронулись к дому Внуковых. Я жутко страдала от того, что на таинственном празднике не будет Михаила и Маргариты, а, возможно, и Розанова, который, скорее всего, умчал кого-нибудь лечить. Катерина же всю дорогу что-то щебетала Ване. Брат, порядочно развесивший уши, был рад всему, что говорила его невеста. Впрочем, это было хорошо – они оба совсем не замечали того, как сильно я закатывала глаза.

Дом Внуковых со стороны уже выглядел торжественно, потому что вокруг него суетилась прислуга, и абсолютно во всех окнах почему-то горел свет. Недоставало лишь иллюминации, как на коронациях государей, когда множество лампад зажигали при помощи порохового шнура.

– Все-таки он Агафон, – шепнул мне отец, когда мы входили в дом, –