Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Увидел и теперь думаю, что так горько мне не было уже давно… – Иван Николаевич покачал головой, – Все старое всколыхнулось…

– А могила Катерины, барин? Не пойдете к ней? – осторожно спросила Варвара.

– Не пойду, – Иван резко качнул головой, – Потому что я не знаю, кто лежит в этой могиле.

Все сидящие в комнате с ужасом в глазах уставились на Кологривова. Гавриил поднял руку, чтобы перекреститься, и так и застыл, а потом на него налетел резкий приступ кашля, не хватало воздуха, и он шумно дышал во всю силу своих легких, чтобы не задохнуться. Остальные кинулись было помочь ему, но он махнул рукой.

– Ничего, прошло, – сказал он, когда все закончилось. – Это бывает иногда. Маховский говорил мне, как лечиться, и я все соблюдаю. Только иногда вот бывает… Но почему ты говоришь так о Катерине? – удивился священник.

– Потому что через некоторое время я все-таки написал в Сиротский суд Казани с вопросом о Екатерине Седельниковой. Только вот оттуда мне пришел ответ, что была, мол, такая девица, и правда был у нее дядя в Пореченске, да только дело в том, что в наследство ей все же как-то помогли вступить, и она, найдя себе компаньонку, уехала куда-то за границу. Пореченск, конечно, не ближний свет, но чтобы быть заграницей… – он горько усмехнулся, – Так что я не знаю, почему Катерина обманывала меня, но точно знаю, что она это делала. Связано ли это все как-то с тем, что произошло? Это не дает мне покоя, и я не знаю, как с этим быть.

– Так, может, она сказала, что едет за границу, а сама передумала да направилась к дядьке? – предположил Внуков. Его, впрочем, эти новые подробности, как и других, застали врасплох, и он совершенно не понимал, как их воспринять.

– Возможно, – Иван закивал, – но почему же она ни мне, ни отцу не сказала о том, что уже получила наследство и даже что-то успела в Казани продать? Говорила мне Софья сразу после того, как я сделал ей предложение, мол, надо было подольше думать. Никто из нас не знает, что такое эта Катерина, и надо было сначала написать в Казань, а потом только свататься. Но что поделать! Я и вправду был влюблен – она была интересной, умной, да и, конечно, красавицей. А мне, дураку, казалось, что я еще и спасаю одинокую сироту от этого злого развращенного мира, в котором ее, останься она одна, могут ждать опасности. И всю жизнь я прожил с вопросом: неужели она и вправду нас всех обманывала? И если это так, то, значит, она и о своей любви мне лгала? Чем я был для нее?

История Катерины и вправду не сходилась с письмом из Казани, однако, не все сидящие в комнате, считали, что девица от этого становилась какой-то аферисткой. И хотя все они с облегчением восприняли бы любые детали, которые бы позволяли считать Софью невиновной, возможный обман Катерины ничего им не давал. По крайней мере, на первый взгляд.

– Вы помните, у Маховского был кот? – вдруг спохватился отец Гавриил.

– Помню, – отозвалась Варвара, – серый такой, пушистый красавец, и глаза цветом, как яблочные петушки с ярмарки. Маховский почти всегда и везде с ним вместе ходил, даже пару раз у нас они вместе показывались, когда барышня и старый барин болели.

– Он его старался одного не оставлять, потому как коту было одному тоскливо, – сказал отец Гавриил. – Помнится мне, как он мне однажды заявил, что, мол, кошка первенствует во зверях. Я ему говорю: так ведь то лев! А он отвечает: куда там льву! Damnatio ad bestias! Christianos ad leones![3]! Первенствует во зверях кошка – и все тут! К тому же, кошке везде дорога открыта – даже в храм, и не то что в храм – в алтарь! И не верю я, что он оставил кота самовольно. Вы помните, как бедное животное одиноко вышло из леса, ища хоть чьей-нибудь защиты? Я забрал бы его, даже несмотря на мои приступы кашля, но пришла Маргарита и унесла его с собой.

– Она говорила о нем, – сказал Иван Николаевич, – он прожил у нее долгую жизнь – двадцать два человеческих года в огромной любви и ласке и оставил столько потомства, что любой кот обзавидуется. У нее даже есть карточка, где она снималась с ним.

– Она уехала. – сказал Внуков, глядя куда-то в пустоту.

– Да, уехала… У нее…впрочем, долгая история. – Кологривов махнул рукой. – И мы уезжаем. По крайней мере, я думаю, что надо ехать, и это меня мучит, потому что всю свою жизнь я считал себя виноватым в том, что произошло. Ведь не привези я к нам в дом Катерину, не было бы всего этого, и Софья была бы с нами, вышла бы замуж за Михаила, и все были бы счастливы. Отец…знали бы вы, как он жил все оставшиеся годы! Рассылал везде письма, писал каким-то сыщикам и даже ходил к гадалкам. Старые шарлатанки напускали туману и не могли сказать ничего определенного, только несли чушь про то, что рано или поздно все раскроется. Я ругался с отцом, говорил, что это грешно – ходить к гадателям, но он меня не слушал. Мне казалось, что он сойдет с ума, но…он взял себя в руки. С матерью они, можно сказать, потом снова сошлись, и, надо отдать ей должное, она сумела немного привести его в чувство. Потом я все же женился – довольно поздно, но они были рады. Когда родился Михаил, отец сказал, что можно и умирать. Правда, прожил после этого еще пять лет. И знаете, какие были его последние слова? «Наконец-то я узнаю правду. И если смогу, я приснюсь тебе и скажу, что на самом деле случилось». Но так и не приснился. Всю жизнь я прожил с мыслью о том, что нельзя переставать искать, но ничего не выходило. Мы уже никогда ничего не узнаем. И я думаю, что нам нужно уезжать, но уеду я с тяжелым сердцем.

Все молчали, глядя перед собой. В гостиной было тихо, только из какой-то комнаты доносилось тиканье часов, да еще слышался скрип ворот, ведущих в чей-то двор. Первым заговорил отец Гавриил.

– Есть одна вещь, которую мне отдал ваш батюшка. Я хранил ее все эти годы, потому что дал он мне ее с наказом… Если вернется Софья, отдать ей, как знак того, что вы все еще ждете ее и верите ей. Быть может, лучше