Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Николай Михайлович отписал, уезжая. Тоже окаянная безделушка, надо думать, но зато можно выменять на свободу – и дело с концом. У тебя, я знаю, тоже кое-что от Кологривова имеется.

– Нет, это я не отдам. Это он мне оставил, чтобы я отдал Софье, если она возвратится. Чтобы она знала, что он верил ей и долго ее искал.

Внуков покачал головой, встал и заходил по комнате. Шаги его гулким эхом отдавались в тишине дома. Отец Гавриил перебирал четки, беззвучно шевелил губами – молился.

– Маргарита уехала. – Внуков остановился и посмотрел на священника. – Полтора месяца назад. Розанов остался в Омске, у него госпиталь. Девиц сестер не смог бросить, но тоже думает уезжать. Не знаю, успеет ли.

– И что же он… – начал было отец Гавриил, но договорить не смог. Скрипнула дверь, и в проеме показалась высокая стройная мужская фигура в длинном темном пальто. Оба старика стали вглядываться в лицо незнакомца, а тот, слегка поклонившись, заговорил:

– Здравствуйте, добрые люди! Благословите, батюшка!

Гавриил кивнул, словно разрешая незнакомцу подойти. Тот повиновался, приблизился так, что старики смогли рассмотреть его. Молодой – ему не было и сорока, красивое, слегка загорелое лицо с длинным тонким носом и странного цвета глазами – не то голубыми, не то зелеными, и черные, будто смоляные, волосы. Бог весть, кто он таков, думал отец Гавриил, рассматривая этого человека…пока тот, глядя ему в глаза, не улыбнулся, по-особенному слегка поджав губы. Они уже давно не видели этой улыбки – ни Гавриил, ни старик Внуков, и оба, при виде ее будто бы застыли.

– Да никак… – начал Внуков, взмахнув рукой и тут же бессильно опуская ее, – да разве…

– Михаил Иванович Кологривов, – мужчина протянул руку Внукову, и тот, едва не плача, пожал ее.

– Господи Боже… – выдохнул он, – а батюшка ваш?

– Здесь, но боюсь, не здоров он, кажется, – по красивому лицу пробежала тень, – дорога была долгой, а он уже в начале пути из Омска был слаб. Розанов осматривал его, но сердце – что тут сделаешь? Хотя он и не совсем еще глубокий старик, и все же так… Вы хотите его увидеть?

– Что тут думать? – Внуков подскочил и бросился к двери, увлекая за собой Кологривова. Отец Гавриил встал и направился за ними.

***

В доме у Варвары всегда было место для гостей: для родственников, друзей, случайных бродяг, юродивых и просто местных нищих. Бывало, там останавливались и жили по несколько недель какие-нибудь случайно забредавшие в эти края паломники-богомольцы – какие-нибудь казачьи урядники, бывшие солдаты, крестьяне из Томска, Кяхты, из Верхнеудинска[1]. Все эти седые старички с посохами и истертыми ногами возвращались со Святой Земли или Афона и, если кто-то из них проходил через Пореченск, то обязательно попадал к Варваре. У нее даже хранился подаренный ей одним из этих богомольцев платочек, на котором благоухали капли мира, взятого с камня помазания из Гроба Господня.

Она слыла лучшей хозяйкой в городке. В двадцать три года приняла предложение одного местного купца (отец его торговал всяким жиром: от свечей до масла и рано приучил смышленого сына к делу) и выбралась из крестьянок в купчихи. В новом доме она успевала все, и, хотя у нее теперь у самой были слуги, она не брезговала часто показываться в кухне, при этом, успевая воспитывать троих детей и даже помогать мужу с его купеческой бухгалтерией, часто давая ему дельные советы. Ее сестра Татьяна тоже, как говорится, выбилась в люди – замуж она вышла тоже за купца, державшего пять торговых лавок со всякой всячиной. Единственным ее недостатком, который с возрастом так и не изгладился, была излишняя болтливость и, наверное, какая-то наивность, что, впрочем, ничуть не смущало ее супруга – в остальном она была девицей доброго нрава, хозяйственной и любящей. Сестры всегда были близки, и соединяло их больше всего на свете даже не то, что они были сестрами, а их воспоминания о том, как они несколько лет трудились в доме земского исправника Кологривова. За всю их долгую жизнь не было ни одного дня, когда бы они не вспомнили свою барышню Софью Николаевну, ее жениха Михаила Федоровича, брата Ивана или отца Николая Михайловича.

В минуты таких разговоров казалось, будто они вернулись на несколько десятков лет назад. Вот они уже не почтенные замужние дамы с детьми, а юные рыжие девицы с веснушками на вздернутых носах – суетятся, убирают дом, готовят, чистят подсвечники и столовое серебро. Барышня Софья спускается к завтраку, улыбается им, что-то рассказывает и заливисто смеется. Иной раз казалось, что и не хозяйка она им вовсе, а добрая подруга.

С годами Татьянина память стала угасать, и сестра с грустью замечала, что некоторые вещи помнит теперь только она одна. Но потом и ее память стала ухудшаться, хотя многое из прошедшего она все же помнила. Варваре оставалось только перебирать листы барышниного альбома, который, уезжая, Николай Михайлович и Иван почему-то не взяли с собой.

Когда случилась смута, а за ней очередная война, и в Пореченск уже окончательно пришли красные, она решила спрятать барышнин альбом – обнаружив его, какие-нибудь комиссары могли, чего доброго, или отобрать его, или же обвинить ее в том, что она буржуйка – кто их разберет.

Пришлось ей собраться с мыслями и впервые за много лет пробраться в заколоченный кологривовский дом, в котором она знала каждый уголок. Там, в ее бывшей комнатке, которую она делила с сестрой, у нее был небольшой тайник – два дюйма пространства между кирпичной кладкой стены и полом. Туда она и сунула альбом, заложив его тонким отрезком кирпича. Даже Татьяне не сказала. А через несколько недель на пороге ее дома появились неожиданные гости, но в то памятное зимнее утро тысяча девятьсот двадцатого года удивляться Варваре пришлось уже без сестры – два месяца назад Татьяны не стало. В Пореченске, конечно, жили ее дети и внуки, да и у самой Варвары они имелись, но, несмотря на этом, теперь она чувствовала себя одинокой, с каждым днем все чаще и чаще погружаясь в воспоминания юности, словно бы душа ее все еще оставалась там.

В то утро она услышала громкий стук в двери и отправила служанку открыть – самой вставать было тяжело из-за внезапно случившихся болей в спине. В соседней комнате спала внучка – тоже Варвара. Родители и братья девочки уехали по делам в Омск и пока от