Другая сторона стены - Надежда Черкасская

Мелодию эту я слышала впервые, но она казалась мне знакомой – такое странное, трепещущее чувство пробудилось во мне, что одновременно стало и тяжело, и очень легко, будто невесомый ветер подхватывает тебя, уносит куда-то далеко от твоего дома, и вот, ты уже оставляешь позади все свои тревоги, но одновременно с этим там же, с этими тревогами, ты оставляешь свой дом и всех, кого любил.

– Это полонез Огинского[2], – сказала Маргарита, доиграв. – Ни в коем случае никаких намеков. Для меня это музыка о доме, о том настоящем, потерянном доме, который мечтает обрести каждый из нас, даже если уже сидит у родного очага.

– Спасибо, – тихо промолвил Ян Казимир. – так меня еще никогда и нигде не провожали.

Наконец, мы все же вышли из дома. Когда Ян Казимир уже собирался садиться в экипаж, издалека послышался знакомый голос:

– Иван Адамович, стойте!

К нам бежал Гавриил. Полы темной шубы развевались, он махал рукой и громко кричал, боясь, что Маховский уедет без него.

– Ну и зачем вы бежите с вашим блестящим дыханием? – возмутился Ян Казимир, – Что же это вы, хотите наплевать на все рекомендации, которые я вам давал? – с улыбкой спросил он, когда Гавриил оказался настолько близко, чтобы можно было хлопнуть его по плечу и обнять.

– До встречи, дорогой Гавриил Евстафьевич, до встречи, – твердил Маховский, – не поминайте лихом.

– Как можно вас – да лихом? – Гавриил удивленно уставился на Яна Казимира своими большими глазами мягкого орехового цвета, – Только в молитвах и буду поминать. И век вас не забуду! Батюшка вот вам даже икону передал. Она редкая в наших краях, но он нашел ее и сказал, что вам она точно понравится.

Он запустил руку в карман шубы и извлек оттуда маленькую, слегка потемневшую иконку: Богородица в момент благовещения, в золотом плаще и короне, окруженная сияющими звездами и молитвенно сложившая руки в знак смирения и великой радости. Внизу серебром мерцают месяц и крест. И вправду – редкая икона, но название ее я знала.

– Остробрамская, – Ян Казимир улыбнулся, – «Благодарю Тебя, Матерь Божия, за то, что вняла моим просьбам, молю Тебя, Матерь Милосердия, сохрани меня в Твоей пресвятой благодати и заботе» – так написано на оригинале. Я был как-то в Вильне и видел ее, и вы напомнили мне об этом. Впрочем… – он поднял глаза, и мне показалось, что он сейчас заплачет.

– Вы все…приняли меня вот таким, какой я есть, а ведь я в самом начале вас ненавидел. Не лично каждого, но ненавидел это всё…это место, все то, что случилось, и хотел то бежать отсюда, то устроить здесь что-нибудь, а вы…

– От нашей заботы не скроешься, – усмехнулся Розанов, подходя и похлопывая его по плечу, – мы, так сказать, насильственно накормим, напоим, уложим спать и споем колыбельную. Будете сопротивляться добру – свяжем, конечно, но зато не будете шататься один на холоде. Такова уж наша забота! Но про «устроить» вы уж больше никому не говорите, вдруг кто не так поймет.

– И берегите себя и Мауриция, – снова сказала Маргарита, протягивая ему руку. Ян Казимир наклонился и поцеловал ее, а потом обернулся ко мне.

– Софья Николаевна…

– До свидания, Маховский, – промолвила я, улыбаясь, – Кто знает, если ваша служба там пойдет хорошо, быть может, вам разрешат вернуться домой. Вы ведь говорили, что у вас много родных.

– Теперь уже, пожалуй, что они все разъехались – они ведь почти все были инсургентами, а Марина и вовсе пропала. – рассеянно пробормотал он и, тут же спохватившись, пояснил: – Марина – это моя кузина, о которой я как-то упоминал. Вообще-то, ее хотели выдать за меня замуж, но все затянулось, да и Ватикан молчал… а с восстанием она возьми да и уйди в инсургентки. Ее бы жизненные силы – да на добрые дела…Впрочем, скорее всего, так и лежит теперь где-то в лесах, упокой Господь ее грешную душу.

Ну и дела – и не мог ведь поделиться интересной историей раньше, возмущенно подумала я, вспоминая, что Михаил уже немного рассказывал мне об этой сумасшедшей кузине Маховского. И кого у них там только нет!

– Но теперь уже я, как мне думается, туда не вернусь, – он покачал головой, – впрочем, не буду загадывать. Софья Николаевна, – повторил он, наклоняясь, чтобы поцеловать мне руку. Мауриций при этом тихо мяукнул и сильнее прижался к хозяину.

– Благодарю вас… за все. – сказал Ян Казимир. – Будьте же счастливы!

Через несколько минут он сел в сани. Гавриил закрыл за ним дверцу, а извозчик, крякнув, взмахнул поводьями. Полозья взметывали снег, чистый и белый, он искрился на солнце, которое вдруг показалось из-за февральских туч. Таким странным человеком был этот Маховский – можно было его ненавидеть, как я в самом начале, а можно было сразу же полюбить, как сделал это Гавриил, или просто принять, как Розанов и Маргарита. Стал ли он нам другом? Вряд ли можно было это утверждать, особенно в моем случае, потому как я получила от него странное признание, обреченное на безответность. Но всем нам, так или иначе, очень хотелось, чтобы с ним все было хорошо.

***

Шла уже вторая половина нашего ужина, устроенного батюшкой для окрестных чиновников, а Ваня так ни о чем и не объявил. Я сидела, будто на иголках, Михаил старательно поддерживал беседу с батюшкиными гостями, и те в шутку сокрушались о том, что он не достался им в зятья. Ангел успевал перемолвиться со мной, уверяя, что бояться нечего – и что будет, если даже брат вдруг и объявит о помолвке? Небеса от этого не разверзнутся, а ангелы Божии не вострубят о Втором пришествии. В конце концов, когда-то он должен был жениться?

Чиновники были безумно скучны, и за исключением историй Михаила о Москве (нечасто попадался человек, который в раннем детстве знавал Бенкендорфа и видел самих Романовых) и учебе в Петербурге, а также батюшкиных баек, слушать на ужине было нечего. Михаила одолевали вопросами о том, видел ли он в Инженерном замке призрак государя Павла Петровича, и никто не хотел даже слушать, что Пажеский корпус располагается вовсе не в Михайловском. Катерина принимала ухаживания Вани, опуская очи долу, а я думала о том, что хотела бы видеть за ужином Быстряева – уж он-то нашел бы, что порассказать этой толпе скучных старцев. Я понемногу отпивала из хрустального бокала красное вино, от которого у меня начинала кружиться голова, а потом