Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Схожу-ка я, да напугаю ее бараньим жиром, – вырвалось у меня. – Что ни день, то Катерина у нас как-нибудь да страдает.

Мне не хотелось, чтобы Варя слышала мое раздражение, да и, если бы она знала, что наша гостья уже не просто девица, а вполне себе невеста моего брата, то она бы расценила мои слова, как проявление ревности. Я постоянно думала об этом, понимая, что моя язвительность в сторону несчастной Катерины Аполлоновны даже мне самой кажется немного странной, но деть ее никуда не могла. Ваня вздумал жениться слишком поспешно (впрочем, мне ли упрекать его за это) на девушке, о которой мы ничего толком не знали. Я успокаивала себя тем, что желаю брату счастья, а потому, конечно, размышляю о том, сможет ли это счастье составить именно Катерина – красивая, умная, богатая, но все же довольно странная. Ваня был добрым и, как мне всегда казалось, слишком доверчивым, и я боялась, что его чувства могут быть обмануты. Мне не хотелось видеть в его светлых глазах боль от разочарования в любви. Правда, с чего я вдруг взяла, что Катерина может обмануть его – мне тоже было непонятно. Но Ваня, хоть и был моим старшим братом, почему-то казался мне слишком наивным для этого мира, и я боялась за него, скорее, как старшая сестра. Если бы здесь были Ника и Саша, они бы наверняка успокоили меня, и с ними я могла бы быть уверенной в том, что ничего страшного не произойдет. Ваня же будто бы играл со мной в старшего брата – старался иногда в чем-то поучать меня, успокаивал даже тогда, когда сам точно не знал, все ли хорошо, а когда мы были младше, возился со мной чаще, чем со своими друзьями-мальчишками. Но за то время, что он провел в Петербурге, мы словно бы отдалились. Нет, не стали любить друг друга меньше, но иногда не знали, как подступиться друг к другу, потому что детские годы уже давно прошли, и прежние предметы разговоров уже не годились, а взрослые беседы мы вести не научились. Оттого я иногда чувствовала себя немного неловко в его присутствии, иногда – боялась того, что он в душе так и не вырос. Наверное, это было из-за того, что оба мы, будучи маленькими, росли как два младших ребенка, которых опекали старшие братья. А потом их не стало, и все стало совсем другим.

Когда Ваня вернулся, мне пришлось узнавать его заново, чему, надо признать, мешало присутствие в нашей жизни Катерины. Но постепенно я поняла, что Ванина наивность сочеталась с добротой и простотой в отношении всех окружающих, он не гнался за титулами, хотел всего лишь жить и служить там, где от него будет польза. Но почему он полюбил именно Катерину? Она была не первой красавицей и умницей на его пути – в Петербурге таких девиц уж точно хватало. Может быть, встретив ее там, в Ишиме, на почтовой станции, а потом узнав о том, что она осталась в этом мире совершенно одна, он ощутил, будто спасает ее от одиночества в этом большом и не всегда приветливом мире? Что ж, так или иначе, когда они объявят о своей помолвке, я поговорю с отцом и выясню, что он думает о девушке. Конечно, он будет счастлив за единственного сына, но мне почему-то казалось, что он не испытает особого восторга по поводу такого скорого решения, при том, что Ваня с Катериной в момент предложения были знакомы немногим больше, чем мы с Михаилом. Но моему жениху отец, как мне казалось, доверял, словно собственному сыну, и страшно любил его. Доверял он ему настолько, что даже закрывал глаза на нарушение приличий, когда мы с Михаилом могли по нескольку часов спокойно сидеть в моей комнате только вдвоем. Конечно, узнай об этом кто-нибудь из высшего света Пореченска, сплетен было бы не обобраться, но никто ничего не мог узнать, потому что Варя, когда дело касалось меня, держала рот на замке, и Татьяне наказала делать то же самое. А вот о Катерине горничные нет-нет, да и болтали что-нибудь на рынке или еще где-то – грех не поговорить о загадочной богатой красавице из далекой Казани, тем более что все кумушки, конечно же, ею интересовались. Уж не знаю, что там говорила Таня, Варя же была всегда довольно сдержанна, но до меня доходили лишь случайно брошенные ими реплики о том, что в городе удивлены тому, что Катерина Аполлоновна совсем нигде не появляется. Горожанам, меж тем, было бы любопытно увидеть ее хотя бы в церкви на воскресной службе, но все те два воскресенья, что она застала у нас, она по тем или иным причинам была слишком слаба для того, чтобы простоять службу. С отцом Евстафием, когда он был у нас на обеде, она лишь поздоровалась, как и со всеми, но разговоров о церкви не заводила. Иногда мне казалось, что она могла быть смущена столь провинциальной обстановкой, людьми, которые явно были проще, чем те, что окружали ее в большой Казани, и, конечно, нельзя было забывать о том, что она лишилась всех родных. Ко мне же она была неизменно добра, обращалась ко мне лишь с ласковыми словами, наверное, стремясь найти во мне подругу, но мне почему-то не слишком хотелось открывать ей свое сердце. У меня уже была подруга – Маргарита, которой я могла доверить то, что меня беспокоило. Да и с Розановым я могла говорить так же открыто, наверное, потому, что он был доктором, который и в жизни не делал различий между полами.

Что ж, так или иначе, все шло к тому, что Ваня должен был объявить о своей помолвке с Катериной, и меня интересовало, понравится ли ей жизнь в Омске? От Казани он явно отличался, но насколько сильно, я, конечно, не знала. Что если она захочет вернуться и упросит Ваню уехать туда?

Потом мне вдруг вспомнилась мать, и, как то часто бывало при мысли о ней, я ощутила, как к горлу подкатывает ком – то ли разочарование, то ли непрошеные слезы. С тем, что она не вернется сюда жить, пора было уже смириться. Она приедет на мою свадьбу, вполне возможно, что погостит немного, и снова уедет туда, где тепло и где кажется,