Другая сторона стены - Надежда Черкасская

Западному краю, но подробностей у ней не было. Был один ординат, сыновья у него все ушли в леса, а дочери были замужем за такими же революционерами. Каких взглядов был сам старик – то мне неизвестно. Но говорили, что однажды, в конце марта или начале апреля один из его сыновей, желая переждать какую-то опасность, вместе со своим отрядом решил проникнуть в отцовский дом и нашел вместо него лишь сгоревший остов и горы пепла. Конечно, то был не единственный случай, когда горели дома, но этот рассказ мне запомнился тем, что говорили о самом старике и о его сыне. Старый пан, мол, занимался всяким чернокнижием и алхимией, желая слепить из себя второго Твардовского. Говаривали, что дом его завален неизвестными книгами и свитками, что он не выходит оттуда, потому что не может выносить солнечный свет, наконец, говорили, что он ликантроп[5], то есть волколак. Но если бы вы знали, дитя, какова любовь жителей наших земель к такого рода историям, то вы бы поняли, что больше половины из этого неправда. Скорее всего, старик был просто-напросто сумасшедшим, к тому же, как выяснилось, в их семье это была такая наследственная черта. Так сказать, необычный и не очень милый сердцу дар от предков. Сын его – тут могу сказать точно – через несколько лет и вправду сошел с ума, и говорят, что запустился этот механизм в тот момент, когда он увидел свой дом сгоревшим до основания. От отца его, понятное дело, почти ничего и не осталось. Но, пожалуй, самое удивительное – особенно для меня – во всей этой истории то, что тот повстанец – сын старика – как-то умудрился выкрутиться и не попасть ни в петлю, ни в ссылку. Был у них еще какой-то дом в нескольких верстах от сгоревшего – туда он и вернулся и позже зажил тихой обычной жизнью, и жил бы так, если бы не приключилось с ним его наследственное сумасшествие. Может ли это быть то же самое семейство и тот же самый особняк? Бог его знает! Это не единственный сгоревший в те времена дом.

Некоторое время я молчала, пытаясь обдумать рассказанное Яковом Ивановичем. История, конечно, была похожа на то, о чем говорил отец, но, как сказал Мацевич, Бог знает, мог ли это быть тот самый дом. К тому же, ни батюшка, ни Яков Иванович не знали точного места, а это осложняло задачу.

– В любом случае, вот вам, дитя, страшная история на ночь. Мы с Госей такие любим – сказывается наше место рождения. – он улыбнулся и взглянул на дочь.

– А как звали того человека? Странного старика-волколака? – спросила я. Мог ли это быть тот же самый… Все возможно. Впрочем, мало ли на все Царство Польское сумасшедших старых панов?

– Имени не помню, – Яков Иванович покачал головой. Потому что все, говорившие о нем, называли его пан такой-то… А вот фамилия была…Какого же он был герба? Точно! Менцицкий герба Порай!

Это мне совершенно ни о чем не говорило – в отличие от Якова Ивановича я знать не знала польских гербов наизусть. Впрочем, выучить эти гербы было еще полдела – а вот знать, какая фамилия к какому из них принадлежит – это уже составляло проблему, поскольку к каждому прилагался целый арсенал фамилий. У одного герба могло быть два шляхецких рода, имеющих на него право, а у иного насчитывалось по нескольку десятков. На вопрос о том, какой у них самих герб, Яков Иванович с гордостью ответил, что называется он Мацевич Второй, но все считают его вариантом герба Лелива.

– Мацевич Второй? – удивилась я. – Какое интересное название, и почему-то совпадает с фамилией.

– Название у нас еще ничего. Есть вот, например, Деборог – Дуборог то есть, Свинка и даже Кот морской. У Дуборога в середине щита стоит пень, из которого рога торчат. У Свинки черная кабанья голова, которой челюсть ломает человеческая рука, а сверху за этим наблюдает паненка в красном платье. У Кота морского – серый или белый кот с золотой повязкой на животе.

– Странно, что это не герб Маховского, – усмехнулась Маргарита.

– Да уж, и вправду удивительно, – я засмеялась, а вслед за мной расхохотался и Яков Иванович.

– Что правда, то правда. Маховский странный человек, но кота своего он обожает и никогда и ни за что не оставит. Мне думается, что он, хоть и был среди инсургентов, но какой-то кровожадностью не отличился.

– Так и есть, насколько мне известно, – откликнулась я. – А вы что-нибудь узнавали о вашем деле? В декабре, когда вы искали поджигателей вашего дома, батюшка говорил, что, быть может, у него получится как-то помочь вам.

– Вопрос этот на рассмотрении до начала весны, – откликнулся Яков Иванович. – Но если даже все получится, не думаю, что мы вернемся в Польшу. Фольварк сейчас в руках моего кузена, у которого есть сын, а ординации никто не отменял – так или иначе, но поместье переходит во владение мужчины, старшего в роду. Януш умер и передавать Хабер мне некому. Я бы с радостью отписал его Госе, но…dura lex, sed lex[6]. Иных вариантов нет.

– Как же – нет! – вдруг выпалила Маргарита. Обычно бледное ее лицо вспыхнуло, и я вдруг поняла, что она едва сдерживает ярость. – дядюшка Зыгмунт очень хитер, а еще отвратителен до крайности. Жена у него умерла и своего бесенка Владислава Кшиштофа – жуткое создание десяти лет – он воспитывает один.

– Гося, – Яков Иванович замялся, – будь осторожнее со словами.

– Не хочу я быть осторожнее, отец. Это порождение зла, а не ребенок – и все потому, что Зыгмунт ему во всем потакает. Любимое его занятие – это кидаться камнями в птиц, сидящих на ветвях, мучить все живое, а еще – сидеть в темных углах особняка и ставить подножки служанкам, которые несут подносы с едой. Так вот, представь себе, Софья: Зыгмунт пару лет назад, как раз перед началом восстания, приехал к нам как-то – хотя мы и терпеть не могли его принимать – и за ужином обмолвился, что он ищет жену и мачеху для своего сына. И вполне себе не прочь рассмотреть на эту роль меня! Двоюродный дядя, мол, родство не такое уж и близкое, и Ватикан обязательно разрешит. У него была какая-то знакомая дама, которая, как говаривали, вообще подмахнула разрешение, воспользовавшись тем, что Папа умер, и в Ватикане была неразбериха – было это, правда, давно. Пока все приходили в себя от сего заявления,